Глава 49. Тая

— Ты что надумала? Куда опять влипла? — наступаю я на тётку, вынырнув неожиданно из-за угла. Тут важен вот этот фактор внезапности. Тётка роняет телефон — слабая всё же, но вряд ли я могу сейчас поступить по-другому. Не нужно жалеть, кто его знает, до каких уровней пропасти докатилась та, что ещё вчера считалась родным для меня человеком.

— Что ты, Тая, что ты, — кудахчет она и машет руками. — Фу, напугала, — тётка наклоняется, поднимает телефон. — Я перезвоню, — бормочет она и отключается. Смотрит на меня тревожно.

— Послушай, — наставляю на неё палец, словно пистолет, — если ты снова продаёшь меня, то оставь всякие надежды. Я не вещь и не манекен, который можно переставлять туда-сюда, не игрушка и не кукла, которую ты всучиваешь за деньги всем подряд. Ты уже раз обожглась и не знала, как избавиться от нечистых денег, хочешь повторно влипнуть? Но не все будут столь терпеливы и великодушны, как Эдгар.

— Ой, перестань! — зло бросает тётка. — На меня помрачнение нашло. Дура я старая. Надо было потратить деньги в своё удовольствие и не париться вообще. Это дурное воспитание сказалось: не возьми чужого да в больших количествах. А оно и не чужое было. По доброй воле дадено.

— Не распробовала, значит. Во вкус не вошла. Слишком испугалась того, кто бродил на лестнице и пришёл по твою душу, что готова была шкуру с себя снять и отдать, лишь бы тебя в покое оставили. Только он перехитрил тебя. Влез, вклинился в твою жизнь — и вот к чему это привело, — я показываю пальцем на её голову. Тётка вспыхивает и щурит злые глазки.

— Что ты вообще знаешь? Жила на всём готовом, как сыр в масле, забот не знала.

Я задыхаюсь. Гнойник, что зрел несколько лет, не придумал ничего лучшего, чем лопнуть именно в эту минуту. Меня удерживает лишь то, что если уйду отсюда, то могу осложнить жизнь тем, кто за мной приглядывает. Им лучше, чтобы я находилась у тётки. А так бы бежала отсюда куда подальше. Но промолчать именно сейчас — выше моих сил.

— Если ты считаешь, что сыр в масле — это когда тебя чуть ли не ежедневно упрекают в том, что ты сирота, живёшь на шее, хотя взамен получают на сиротке и квартиру, и забирают все деньги, что положены этой сиротке и заодно не гнушаются стипендию отнимать и заставляют подрабатывать в кафе, прогибаясь перед каждым, кто заходит туда с гордым званием «клиент», то сыру так не кажется. Сыр себя плесневелой коркой больше чувствует.

— Ишь как заговорила! — тянет тётка противным голосом. У неё в горле словно жаба засела — квакает противно, когда тётка рот открывает. — Нюхнула хорошей жизни, да? Почувствовала, как это жить, когда кормушка полна и бездонна? Забыла, чему я тебя учила?

— Да ты тому и учила, — говорю устало, теряя запал. Что с ней спорить, когда бесполезно? — Искать получше, хватать побольше. Я могла продавать себя за деньги, а ты и не знала бы. Тебе лишь бы я хлеб отрабатывала да под ногами меньше мешалась.

— Плохого ты обо мне мнения! — у тётки не глаза — щёлки. Губы ниточкой. — Я тебя учила девичью честь беречь, а ты сразу же перед Гинцем своим ноги расставила. Ещё не понятно, кто кого продал: я тебя или ты сама ему продалась за мнимое благополучие.

— Он не тронул меня до свадьбы, — смотрю ей в глаза. — И вообще свадьбы могло и не быть, если бы ты меня к нему не подталкивала. И знаешь, может быть, за это единственное я тебе на самом деле благодарна. Вот так получилось, что из грязной истории одного большого предательства выросли чистые белые крылья за спиной. Но их мне подарила не ты, а он.

Тётка хватает воздух ртом. Грудь её, заметно подувявшая за дни, проведённые в больнице, ходит ходуном, колышется в такт дыханию.

— Крылья?! — скрипит она как птеродактиль. — Он тебя на улицу в чём мать родила, считай, а ты любишь его, дура вселенская! Он года не выдержал с тобой, пусть бы попробовал, как я, с десяток лет.

— Я надеюсь, что мы с ним и два, и три десятка лет не просто выдержим, а проживём долго и счастливо!

Я в запале сказала, а потом только сообразила, что. Но тётке было не до нюансов. Она расхохоталась мне в лицо.

— Наивная дура! Её выгнали, а она мечтает жить долго и счастлива с человеком, которому не нужна!

Я без сил рухнула на диван. Села и руки на коленях сложила. Сжала их с силой, чтобы успокоиться.

— Тёть Аль, ты не нервничай, а?.. А то и так с головой плохо.

Тётка рухнула рядом.

— Ладно, что ж мы в самом деле, — проводит рукой по лбу и прикрывает глаза. — Что-то и впрямь. Перебор.

А потом тише, свистяще, отчего у меня волоски на руках встали дыбом:

— Терпеть не могу твоего Гинца. Обидел он меня, понимаешь? В день вашей свадьбы унизил. Видеться запретил. И вообще. Думала, спокойная жизнь настанет, сытая и благополучная, а он меня с дерьмом смешал. Я такие вещи не прощаю, ясно?

От её ненавидящего свиста мне становится плохо.

— Тёть Аль, ты чего?.. Мы вон с тобой только что каких только гадостей не наговорили…

— Ты — своя, — выдаёт она выпрямляясь и поджимая губы. — Как ни крути — родная мне. Дочь почти. Может, не любила тебя, как надо, а всё ж не чужая. Своим многое простить можно. Я тоже… не ангел. Что уж…

— Тёть Аль, — придвигаюсь к ней ближе. С содроганием хватаю за руки. — Ты мне расскажи, а?.. Что ты надумала? Что за люди тебе помочь хотят? Ты ж понимаешь, что чудом жива осталась? Эдгар тебе жизнь спас. В больницу отвёз. Неужели это ничего не значит? Да, он тоже не подарок. И резок бывает. Это Федя, да?.. Это он тебя подбивает на какую-то гадость?

Я заглядываю ей в глаза. Я готова на коленях подползти, как собака, лишь бы тётка оттаяла и сменила это деревянное упрямое выражение лица на что-то более человеческое.

— Какой Федя? — машет она обречённо рукой. — Такой же мужлан, как и твой Гинц. Только проблемы — сразу в кусты. В этом они все. Попользовались — и привет. Лишь где-то чуть истончилось — всё, до свидания. Под зад коленом — и чао. А ты дура, Тася, как есть дура. Пусть сам барахтается. Не маленький, чай. Выпутается, если повезёт.

Она не ведётся. Я чувствую: она что-то знает, но не хочет говорить. А мне не удалось её вызвать на откровенность. Надо, наверное, подождать. Сделать шаг назад. Может, что-то всплывёт само по себе. И я уже не жалею, что Игорь подтолкнул меня к тётке. Здесь, возможно, часть загадки или ключ. Нужно лишь как-то подобраться к нему.

— Никогда не поздно сделать правильный выбор. Выбрать жизнь. Правду, а не ложь. Признаться в грехе. Или сделать добро. Никогда не поздно, тёть Аль, пока есть возможность всё изменить.

Я говорю ей эти слова и смотрю в лицо. Одутловатое, с накрашенными по-обезьяньи бровями, с тонкими губами, что сжаты плотно. С обвисшими, как у бульдога, щеками. Что-то мелькает в её глазах, но она молчит. И я, вздыхая, поднимаюсь на ватных ногах. Иду на кухню. Пью воду. Руки у меня трясутся. Очередная клетка. Я не могу звонить, не могу разговаривать. Не могу предупредить. Да и в чём предупреждать? В своих подозрениях? В необоснованных предчувствиях?.. Мне остаётся только одно: ждать. Ждать, пока тётка либо сделает неправильный шаг, либо в очередной раз проболтается. А может, всё же есть у неё совесть. На последнее я бы очень хотела надеяться.