Эпилог

Тая

— Все готовы? — волнуется Эльза — Леон, как тебе не стыдно?

Леон закатывает глаза и пытается прожевать украденное со стола пирожное.

— Мальчик растёт и голодает, — поддеваю я брата, прекрасно зная, что он сейчас вспылит и на «мальчика» и на «голодает». — Пусть ест в своё удовольствие. Добытый в бою трофей — слаще.

— Он подаёт дурной пример детям, — поджимает сурово губы наша мама. — Ты видела? Настёныш настолько осмелела, что вчера разрисовала стену в коридоре. Испортила интерьер.

— Не испортила, а украсила. Ничего ты не понимаешь. Между прочим, Эдгару понравилось. Он лично договорился с Алем о частных уроках для Насти и Марка.

У нас традиционные посиделки. По выходным мы встречаемся с друзьями. Приезжают Мелеховы и Артемьевы семьями, Игорь и Ольга. У последних, кажется, отношения налаживаются. А сегодня у нас пополнение рядов: прибывает чета Варшавиных — Илья и Елена. Не могу сказать, что прыгаю от восторга, но у них с Эдгаром какой-то совершенно чумовой общий проект.

Тётя Аля сидит в кресле-качалке и смотрит на голубое сентябрьское небо. Дети укутали её клетчатым пледом. За последнее время она поправилась и похорошела. Ещё ведётся следствие по двум делам, но уже понятно, что тётку не посадят: её действия расценили как самооборону, поэтому она успокоилась — и сразу дело пошло на лад.

Мы уже нашли ей квартиру, но тётя Аля пока не спешит переезжать. Да и нам так спокойнее: она под присмотром, хорошо питается, поправляется и неожиданно подружилась с младшими нашими солнышками.

Нет, она не стала менее вредной и противной, но её ворчание почему-то не отгоняет ни Марка, ни Настю. Они так и вьются рядом: то подушку ей под спину подсунут, то вот как сейчас — ноги пледом укутают.

— Нам её жалко, — разоткровенничалась Настя, когда я напрямик спросила, что такого они в моей тётке обнаружили. — Она больная, и волосики у неё сбрили. А так она хорошая. Конфетами нас угощала.

Не могу сказать, что мои устои пошатнулись, но тётя Аля, раздающая конфеты детям, — это что-то новенькое. С другой стороны, какая разница? Может, это даже и к лучшему. Никогда не поздно начать всё сначала.

Синица гордо выпячивает живот. Там всего четыре месяца, но ходит она так, словно слитки с золотом проглотила. Вообще я заметила: они с Мелеховым — два сапога — пара: яркие, суетливые, рот не закрывается. И вот эта неземная гордость, что они беременны. Не она, а они. Вместе. У Севы руки если ничем не заняты, всё время золотой фонд семьи Мелеховых поглаживают.

— Вот родишь девочку, а я — мальчика. Вырастут они, и мы их поженим! — радостно заявляет моя подруга.

— С чего бы это? — недовольно ворчит мой Эдгар. Дочь ещё не родилась, а он уже ко всем её ревнует и пресекает на корню любые, даже шутливые поползновения в её сторону. — Если сын пойдёт в Севу, мне такой зять не нужен — гуляка и балагур.

— Я, между прочим, примерный семьянин! — оскорбляется Сева. — Это я почему по бабам бегал? Потому что Лину не встретил!

Почти классика. Но он и правда старается быть серьёзнее — это все видят. Собственно, ему и не нужно меняться: на таких оптимистах да балагурах мир держится.

— Эх, какая жалость, что Иды нет, — морщится страдальчески Эльза. — Такая незаменимая помощница была.

Ида, конечно, понимала, что делает, но у неё был железобетонный аргумент:

— Я вырастила Яночку. А потом — всех подряд девочек семьи Гинц. Я преданный человек. Яна хотела встретиться и поговорить с Эдгаром Олеговичем.

Мне выпала честь лицезреть и Яну. Оказывается, я видела её у Аля: та самая, ухоженная дамочка с аккуратной причёской и мастером-геем.

— У них там семейная трагедия, — объяснял мне Эдгар, почему эта бешеная лисица маниакально хотела его убить. — У них — одни девочки. Три дочери у Петера — Татьяна, Светлана и Яна. У старшей две дочери, у средней — одна и три у Яны. Когда Яна родила третью дочь, Петер в сердцах сказал, что оставит всё наследство сыну. Так его семья узнала о моём существовании. То есть до этого меня считали сыном Олега. В общем, коса на камень нашла. И закрутилось. Ко мне заслали Иду, Ида рассказывала, что у меня дома происходит. Какие пути вывели её на Янышевского и Федю — выяснит следствие. Но, думаю, там всё и так понятно: у каждого был свой интерес.

— Во всём деньги виноваты, — расстраивалась я.

Это был очень неспокойный период для нашей семьи. По настоянию Лады мы съездили в город моего детства и познакомились с бабушкой — матерью моего отца. От поездки остались странные ощущения. Она признала меня сразу. Плакала. А напоследок сказала, что позаботится обо мне. Хотя я категорически отказалась от всего, кроме этой тонкой ниточки: моя незнакомая семья.

Я так ничего и не вспомнила. Но, может, и это к лучшему: я бы не хотела снова и снова переживать кошмары прошлого. Лучше оставить всё, как есть: я Тая Прохорова, в замужестве — Гинц. У меня есть семья, любимый муж и скоро появится принцесса. Зачем мне что-то ещё, когда моя чаша полна до краёв?

На прошлой неделе к Эдгару приезжал его отец, Петер Гинц. Не к нам домой, а в офис. Там, где кипит деловая жизнь, они встретились впервые, лицом к лицу.

— Я смотрел на него и ничего не чувствовал. Чужой человек, который обидел мою мать, обманывал семью, настаивал на аборте и с лёгкостью спихнул свой груз на плечи брата. Человек, что внёс смуту среди родных только потому, что кто-то там не родился мальчиком. Он на полном серьёзе считает, что проклят из-за «ошибки молодости» — так он видит моё появление на свет, и поэтому у них рождаются одни девочки.

— Просил за дочь? — глажу его по предплечью. Я рядом. Я поддержку. Успокою.

— В некотором роде. А ещё рассказывал о завещании. О признании меня сыном. Я посоветовал ему любить своих дочерей и внучек. Потому что не нуждаюсь ни в его деньгах, ни в его любви, ни в его признаниях.

Эдгар задумчиво сжимает мою ладонь, ерошит волосы.

— А ещё знаешь о чём подумал? Нас, таких разных на тот момент, притянуло друг к другу. Два человека, на которых неожиданно могло свалиться наследство и семьи, в которых мы уже не нуждались.

— Зато мы нуждались друг в друге. Ну их. Пусть и эта страница перевернётся. Мы напишем свою. Так, как захотим, как нам понравится. Впишем туда имена тех, кто нам близок и дорог, и не пустим тех, кто безразличен или не нужен. Это наш мир, поэтому нам должно быть уютно в нём.

— Ты моя писательница, — целует Эдгар меня в макушку, а я улыбаюсь: он по-прежнему ни о чём меня не спрашивает, но однажды ранним утром я поймала его на том, как он читает мои повести. Ему интересно.

Я на цыпочках вышла прочь. Пусть это будет маленькой его тайной. Должны же у него быть слабости, которые он пока не решился озвучить или показать?

— Ты всё мечтаешь? — Эдгар обнимает меня сзади и целует в шею.

— Да, — оглядываю я наши шумные семейно-дружеские посиделки. Специально отошла в сторону, чтобы насладиться покоем и красотой этой картины.

Игорь держит за руки Ольгу. Наверное, ладони греет ей. Но то, как он на миг прикасается лбом к её лбу, даёт мне надежду, что однажды и у них всё будет хорошо.

Синица обрабатывает Елену. Они о чём-то оживлённо спорят, а Варшавин украдкой кормит вкусностями со стола Че Гевару.

Сева и Леон перетащили тётку прямо с креслом поближе к костру, где жарят шашлыки. Эльза воспитывает не в меру расшалившихся детей. Марк и Настя за лето окрепли. По утрам их возят в школу, где они прижились и нашли новых друзей.

Жора хохочет и что-то втолковывает Леону. Его жена греет руки у костра. Скоро ей предстоит поездка в Израиль, в клинику, где дарят шанс получить маленький кусочек живого счастья — младенца, которого они с Жорой так давно ждут.

— Может, пока они все так увлечены и заняты, мы удерём потихоньку? — шепчет мой муж, и руки его пробираются под мой свитер.

Он прижимает меня к себе покрепче, и я чувствую, что убежать ему отсюда хочется очень сильно.

— Подожди немного, потерпи, — смеюсь тихо и накрываю его руки своими. — Мы всё успеем и никуда не опоздаем.

— Эх, — вздыхает он сокрушённо, — а так хотелось тебя украсть, совершить дерзкий поступок. Но раз жена против, то, так и быть, потерплю. Держи! — вкладывает он мне в ладонь коробочку.

— Что это? — кручу вещицу и не спешу открывать. Это предвкушение.

— То самое кольцо, помнишь? В машине? В тот день, когда мы ехали на бал? Ты ещё сказала: потом. Думаю, этот день настал. В нём нет ничего особенного. Оно не обручальное, а просто красивое. Но я покупал его и знал, что люблю тебя. Признался в этом сам себе. Там, в машине. Подумал тогда: люблю так, что готов целовать следы твоих ног.

Я сжимаю в пальцах коробочку. Не прячу слёз.

— Я тоже люблю тебя, Эдгар. Мой и только мой. Единственный. Сколько бы ни прошло лет.

Он целует меня. Накрывает губы губами. Сжимает лицо ладонями. Прижимается бёдрами.

— Нет, это невыносимо, — бормочет он и тянет меня за руку. — Иногда я тиран и деспот. Им хорошо без нас. А нам плохо друг без друга. Поэтому пусть весь мир подождёт, пока я не подарю тебе экстаз.

И я иду за ним. Крадёмся как воришки. Любим друг друга, не снимая одежды. А когда умолкают наши стоны удовольствия, утихает дрожь тел, хохочем, как сумасшедшие. От полноты счастья. От радости единения. От того, что впереди — много-много ярких и счастливых дней, где будут не Эдгар и Тая по отдельности, а будем мы — одна большая душа на двоих, одно огромное сердце, где хватит места для всех.

Конец