Глава 38

Бархатов

Кирилл устало посмотрел на часы – половина третьего. Обвел взглядом кабинет, задерживаясь то на дорогих панелях из мореного дуба, то на серебристых полках из легированной стали, то на мебели из натурального дерева и кожи. Дорогой антураж стал не только подспорьем во время ковки образа успешного руководителя и богатого человека, он грел душу, вселял силы и желание идти дальше. Звенящая тишина, идеальный порядок, - почти стерильность. Каждое утро, когда Бархатов заходил сюда, его охватывала гордость – он смог, справился, оставил позади нищую беспросветность, заработал собственным трудом и мозгами возможность жить и поступать так, как считал нужным. Власть уже не пьянила, но согревала и ласкала сознание, словно рука матери. Кирилл не знал, так ли это на самом деле – его мать была лишена теплоты. Но ощущения ведь не обманешь – желание власти и победы выковало из него того, кем он стал. И все эти вещи, которые стоили баснословных денег, награды и связи, возможности, недоступные большинству, все это было им заслуженно.

Но как же внезапно он утратил радость от обладания всем этим…

Кирилл опустил глаза – прямо перед ним на столе стоял прозрачный пакет, покрытый изнутри мелкой влажной моросью. Следователь без проблем выдал ему вещдок, быстро пробормотав что-то вроде слов сожаления. Но Бархатов их не слышал, как и не видел ничего вокруг. Ему что-то говорили о неисправности машины, подсовывали какие-то бумаги – Бархатов смотрел в них, но в голове отчетливо звучало: врут. Не может быть, чтобы автомобиль Стаси был неисправен. Глеб бы этого не допустил.

Судорожно вздохнув, Бархатов чуть смял верхушку в попытке разъединить края. Пальцы слушались плохо, и внутри медленно нарастало бешенство. Наконец ему удалось раскрыть пакет, но он еще какое-то время не мог заглянуть внутрь - скрипел зубами, сдерживая рвущийся стон.

Господи, за что ему все это?

Он сам купил ей эти удобные ботинки – мягкие, теплые, на низком ходу и с молниями по щиколотке. Но даже их ей приходилось снимать и надевать с трудом – левая нога почти не гнулась в стопе, причиняя неудобство. Но Стася не жаловалась… А ведь ее дивные сильные ноги были ее гордостью, и его, Бархатова, страстью. Все ее тело, начиная с пальчиков и заканчивая кончиками волос; ее хрипловатый, словно простуженный, голос; глаза, полные невыразимой печали, - все это принадлежало ему без остатка.

И вот, что он теперь имеет в итоге? Бархатов горько усмехнулся, просовывая пальцы вглубь скукоженного, еще влажного, ботинка, от которого сладковато пахло замшей и сырым мехом. Он не чувствовал брезгливости, лишь удивление – ладонь с трудом поместилась внутри, пальцы уперлись в носок – какая же маленькая у нее была ножка…

Нестерпимо захотелось курить. Бархатов давно бросил эту привычку, впрочем, как и многое другое, что могло бы отравлять его организм. Стакан виски ведь не в счет? Ну хорошо, пара стаканов… Да, Стасе это не нравилось, но ведь и ему тоже. Просто иногда это требуется по работе – возможно даже чаще, чем ему хотелось бы. Русский народ вообще склонен все важные вопросы и моменты своей жизни решать с помощью спиртного. Вот и в бизнесе подобное не редкость. Что поделать, если даже мэр встречает его за накрытым столом – человек старой формации – не пьешь, значит, больной. А с больным какие дела? И не важно, что весь мир перестроился на здоровый образ жизни. Пусть он, то есть мир, подождет…

Однако то, что совсем недавно казалось естественным, вдруг стало чем-то другим – он понял это не сразу, Стася стала другой. Она не жаловалась, лишь как-то странно стала смотреть на него по утрам. В ее глазах не было испуга, лишь сожаление. Стася знала, что он ее любит – Бархатов каждый день доказывал это. Его страсть к ней была безграничной, всепоглощающей. Но эти синяки, которые стали появляться на ее теле, даже его ставили в тупик. Как-то дико было осознавать, что это дело его рук. Он видел только ее, растворялся в ней без остатка. Так, что с утра еще продолжало мутить и качать, словно в невесомости. Чем-то это напоминало полет в аэротрубе, вот только память о пережитых моментах молчала, напоминая чистый лист бумаги. Но руки-то помнили гладкость Стасиной кожи…

Бархатов вытащил ладонь и посмотрел на прилипшие темные волоски шерсти. Как она тогда сказала: лучше убей меня… или я сделаю это сама! Нежная, сильная, свободная… Почему он был так категоричен? Почему не согласился, ведь он ничего не терял – она бы все равно осталась с ним. А Бархатов все продолжал охотиться за ней, выслеживать, боясь, что Стася ускользнет от него.

Охота… В тот день все с самого начала пошло не так. Стася не хотела ехать, он не хотел оставлять ее одну. Зачем надо было настаивать, тащить ее в компанию мужиков, которые пожирали ее глазами, буквально раздевали несмотря на то, что она была одета так же, как и все, в защитный костюм. По пути в лесное хозяйство Стася уже не дулась, шутила на грани, хохотала, но он видел, в каком она напряжении. На месте их уже ждали – там были все: Матушкин, главный юрист Голышев и начальник экономического отдела Демин. Все, кто разделял его увлечение.

Бархатов с самого начала, ничего не скрывая, рассказывал Стасе о том, что ему нравилось. Охота была одним из этих удовольствий. Наверное, вторым, после нее – Стася заняла пьедестал буквально с их первой встречи, постепенно отвоевывая все его свободное время. Бизнес его стал идти гораздо лучше, ведь он знал, для чего и кого он зарабатывал деньги. Эта девушка вдохновляла его на действия, которые раньше он предпринимал лишь ради своего имиджа, но с ней он хотел стать лучше. А получается, лишь причинял боль, физическую и душевную… Иначе почему она так резко изменилась тогда – в тот день, на охоте? Не из-за подстреленной же утки, в конце концов?

Если бы он только мог знать, что буквально через час она упадет перед ним как та утка – бледная, с простреленной ногой и горящими, словно угли, глазами… И он будет сжимать в своих руках ружье, и лицо его будет пылать от ее пощечины.

Псих… чертов конченый псих…

- Кирилл Андреевич, это я, - Матушкин просочился в дверь кабинета – беззвучно, заставив вздрогнуть от неожиданности. Просто удивительно, как при его плотной комплекции можно ступать так бесшумно. Олег прищурился, заметив пакет перед Бархатовым.

- Ну как оно?.. – тихо спросил, садясь напротив. – Что-нибудь стало известно?

Бархатов болезненно скривился, но пакет с ботинком убрал в нижний ящик. Попробовал его закрыть, дернул пару раз, но затем оставил как есть, вдруг почему-то подумав о том, что причиняет боль… Кому? Ботинку?

- А с машиной что? Зачем тебе эта промокшая рухлядь? – как сквозь вату донеслось до Бархатова.

- Иди к черту… - прошипел он.

Матушкин откинулся на спинку стула. Вперил в него внимательный взгляд, словно изучая странное, мерзкое на вид, насекомое.

- Не стоит так явно выпячивать свои эмоции, - медленно произнес Олег Иванович. – Я не по личному делу сюда пришел. Ты в курсе, что акции фирмы упали на три процента? И это, заметь, всего за пару дней. Мне кажется, что ты…

- Вы, Олег Иванович. Вы… - Бархатов поднял на него покрасневшие глаза.

- Разумеется, - на губах Матушкина заиграла почти торжествующая улыбка. – Вы, - он демонстративно склонил голову, - должны понимать, что я, как держатель пятнадцати процентов, могу санкционировать внеочередное заседание совета акционеров.

Бархатов приподнял бровь.

- И остальные поддержат меня, - безапелляционно продолжил Матушкин. – На кону будущее фирмы, а вы…

- Это моя фирма! Я сам решаю, как поступать! И сам могу разобраться с…

Матушкин поднялся и задвинул стул – аккуратно, поглаживая обитую кожей спинку.

- Ты и с собой-то не в состоянии разобраться, Бархатов.