Глава 70

Бархатов

Кирилл всегда думал, что главное в его жизни – свобода. Вернее, так - его жизнь и его свобода. Много лет он доказывал это себе и окружающим и даже преуспел в этом. Быть хозяином и того и другого - разве это не высшая цель?

И теперь, утыканный трубками, пригвожденный к специальной кровати, Бархатов был вынужден терпеливо сносить навязчивое внимание персонала, его команды и требования. Кириллу хотелось сказать им, что такая жизнь ему не нужна, и он сожалеет о том, что вообще здесь оказался.

Когда Дмитрий Эдуардович впервые появился в палате, точнее было бы сказать – когда Бархатов осознал, что он находится в его клинике, то испытал жгучий стыд. Во-первых, потому что не мог вспомнить, как попал сюда. Во-вторых, равно, как и, в-третьих, и, в-четвертых, выглядеть слабым и зависимым для него означало быть несвободным, а значит, уязвимым.

Голос друга доходил до него, как сквозь вату, перемежаясь со вспышками сознания, бегущими, словно черно-белые кадры кинофильма. И оттого, что он вдруг стал участником этого странного триллера - практически его главным героем - у Бархатова сдавливало грудь и перехватывало дыхание.

В следующий раз вместе с врачом пришел Рысецкий. Вот уж кого он меньше всего ожидал увидеть. Состояние, в котором Бархатов готовил документы для передачи адвокату, он, пожалуй, уже не смог бы объяснить и, тем более, прочувствовать заново. Словно им руководил кто-то другой, гораздо сильнее Кирилла - водил его рукой по бумаге, ставил подпись... Но Бархатов верил этому внутреннему голосу, который взял на себя возможность решать за него. В момент осознания Кирилла прошиб пот – вспомнилась фраза о том, что, если бог хочет наказать человека, то лишает его разума… Неужели это и произошло с ним?

Вопросы, которые задавал Рысецкий, поначалу раздражали. А потом Бархатову стало смешно. Он даже попробовал рассмеяться, но Дмитрий Эдуардович мягко остановил его, увидев болезненную гримасу на лице.

Постепенно, во время разговора, в голове прояснилось. Бархатов втянулся в беседу, цепляясь за привычные фразы и установки. Да, разумеется, он помнит, что оформил бумаги на Глеба… И сделал это сознательно, потому что… потому что…

- Я всегда доверял ему. Больше, чем остальным.

- Вы считаете, он смог бы правильно распорядиться вашими активами? – спросил Рысецкий. – Впрочем, меня это не касается. Я лишь ваш адвокат. Но ситуация приняла неожиданный оборот. По всей видимости, поступив таким образом, вы поставили Глеба в очень затруднительное и шаткое положение. Давление, которое сейчас оказывается на него, может повлиять на дальнейшее распределение сил и в корне изменить ваше первоначальное решение.

Рысецкий ясно дал ему это понять - в силу своего состояния Бархатов просто был не в состоянии просчитать все риски.

Кирилла вновь охватило ощущение вязкой двусмысленности. Чуть раньше, Дмитрий Эдуардович, в свойственной ему мягкой манере, обрисовал перспективы его состояния и необходимость операции. Казалось бы – вот и ответы на все вопросы, начиная с головных болей и провалов в памяти. У Кирилла не было причин не верить ему, скорее, это знание становилось спасением. И сейчас он мог разыграть новую партию, опираясь на возникшие обстоятельства. Да, главным для него оставалось – избавление от компании. Она, как и многое другое, будто пудовая гиря, тянула его вниз и отнимала последние силы.

Горькая усмешка судьбы – то, чего он так добивался, в итоге превратилось в песочный замок. Деньги, власть, свобода… Когда Стаси не стало, они перестали быть чем-то значимым для него.

Он видел ее каждый день в своих мучительных снах, мысленно говорил с ней и держал за руку. Возможно, когда ему вскроют черепную коробку, все изменится? И Стася исчезнет как дуновение ветра… Сердце сжималось от этой перспективы, обливалось кровью и саднило, словно из него безжалостно вырвали кусок…

- Свяжитесь вот с этим человеком, - Бархатов написал в блокноте телефон. – Скажите, что я согласен на сделку.

- Вы уверены, Кирилл Андреевич? – Рысецкий внимательно посмотрел на Бархатова.

- Абсолютно. - Бархатов подумал о том, что в его нынешнем положении денег с продажи акций ему хватит до самой смерти. Просто потому что желаний совсем не осталось.

- А дом, имущество? В вашем завещании указано, что...

Кирилл усмехнулся:

- Оставьте пока так, как есть. Я решу это позже, когда… – Все зависило от исхода операции, и риск не пережить ее оставался. – Оставьте так, как есть…

...И вот, самое страшное осталось позади. Так сказал ему врач, лица которого Бархатов даже не разглядел. Шапочка, маска – профессор Рябцев, - прошу любить и жаловать. Говорил он с акцентом, проглатывая окончания и грассируя, время от времени сдабривая свою речь немецкими словечками. Видимо, это должно было успокоить пациента и разрядить обстановку, и Кирилл старательно делал вид, что принимает эту игру.

Физически он чувствовал себя неплохо, наверное. Учитывая, что практически все время находился в медикаментозном сне. И это, пожалуй, лучшее, что случилось с ним за все это время. Потому что Стася не исчезла – она осталась с ним.

Когда бы Бархатов не выныривал из полузабытья – она сидела напротив, смиренно сложив руки на коленях, и не отводила от него нежного взгляда. Свет падал на ее тонкое лицо, золотил волосы и скользил легкой тенью по щеке и шее. Как бы ему хотелось быть этой тенью, почувствовать снова ее тепло, защитить и спрятать в своих объятиях!

Кирилл попытался протянуть к ней руку, внутренне содрогаясь, что своим движением он может заставить ее исчезнуть. Движение было едва уловимым, но Стася подалась вперед и коснулась его пальцев:

- Я с тобой…

Сердце Бархатова радостно забилось от звука ее голоса, тело пронизало волной удовольствия и покоя.

Она с ним!

В реальности или во сне, но он сделает все, чтобы не нарушить этого единения…