26

У меня было обширное поле для фантазии: гадать, с кем он живёт.

С котом? С мамой? С другом? С невидимым другом? — развлекалась я по дороге, пока Адамов говорил по телефону.

Но что бы я ни придумала, всё равно не угадала.

Он жил с тёткой.

Пожилая строгая худая женщина в чёрном платье и дорого, матово мерцающих чёрных украшениях открыла нам дверь. Не сказав ни слова, смерила меня взглядом.

Царственно кивнула на странные стоптанные тапки, стоящие в прихожей.

«Надевать чужую обувь, вообще-то, негигиенично», — мысленно ворчала я переобуваясь.

— Ой, сними их, сними, — оглянулся Слава. Он опять прижимал к уху телефон. — Это из-за паркета, чтобы не поцарапали, — объяснил он назначение странной обуви на фетровой подошве, словно его тётки здесь не было.

— Не поцарапали чем? Ногтями? — позволила я себе возмутиться. — Разве можно босыми ногами или в носках поцарапать паркет?

Он посмотрел на меня с интересом.

— Эти тапки надевают сверху на обувь, но она заставляет её снимать, — снова произнёс он так, словно женщина не стояла у нас за спиной, или с рождения была глухонемой, просто махнул мне рукой, чтобы я шла за ним. Сказал в трубку: — Да, но там будут сложности с переводом. Нет, надо искать другой вариант.

Я осматривалась в огромной квартире, идя по комнатам, часть которых были проходными, часть скрыта закрытыми распашными дверями, украшенными золотом и декором, как в музее.

Квартира и походила на музей — столько в ней было вещей.

Вещей странных, неожиданных, непонятно, как и откуда суда попавших: сундук с пластинами из кованой бронзы, чучело нахохлившейся птицы с мутными глазами, пиратская треуголка.

Вещей дорогих, редких, коллекционных: красная люстра из муранского стекла, китайская ваза из малахита, диван с креслами на гнутых ножках, словно из королевского дворца.

Это только то, что я успела просто заметить, выхватить взглядом. А если остановиться, присмотреться, замереть — простое перечисление займёт полдня и амбарную книгу.

Всё это было расставлено со знанием дела и вкусом, ухожено, натёрто, блестело чистотой.

Но оказавшись в просторной современной спальне с минимальным набором мебели, я словно вздохнула свежего воздуха.

Пока Слава хлопал ящиками рабочего стола, на котором стояло целых три монитора, я машинально подняла упавшую на пол рубашку, расправила небрежно брошенное на кровать покрывало, полила из стоявшей там же, на окне, пластиковой бутылки засыхающий спатифиллум.

— Всё время про него забываю. Обещали, что он должен цвести, — сказал Адамов, остановившись у меня за спиной.

Я лопатками чувствовала его тепло, его шумное дыхание и запах клуба, которым он пропитался насквозь. А может, он был его — запах дыма и печенек, жжёного сахара и ванили. Так пахло в лесном шале в Альпах, где, завернувшись в полосатые пледы, мы с родителями жарили на костре зефир и ели его горячий, румяный прямо с деревянных палочек.

Я скучала по тому времени.

И невыносимо скучала по Вячеславу Адамову, хоть он и стоял прямо у меня за спиной.

— Это Женское счастье, — сказала я, ставя на место бутылку. — Оно цветёт только если женщина в этом доме счастлива. Такая примета, — я повернулась.

Он был слишком близко, чтобы мы оба этого не заметили.

И смотрел на меня слишком долго, чтобы воздух между нами не сгустился.

Он смотрел на мои губы, я — на его.