63

Эвелин косится, потому что я хлюпаю носом и у меня по щекам текут слёзы.

Они оставляют мокрые пятна на листах. Буквы расплываются по бумаге и у меня перед глазами.

Но ничего не могу с собой поделать.

— Don't сry! — грозит она мне пальцем.

Не потому, что вдруг освоила английский. Это слова песни, одной из тех, что она постоянно мурлычет себе под нос.

Don't you cry tonight… I still love you baby… — когда-то спели бессмертные Guns N' Roses.

Не плачь сегодня… Я всё ещё люблю тебя, детка…

— Не смей плакать, — хрипло пел пьяный Вячеслав Адамов в тот день со сцены «Луны». — Не принимай всё так близко к сердцу… Не относись ко всему так серьёзно... Я буду думать о тебе… И о времени, когда мы были вместе...

Я должна была услышать его уже тогда.

Что однажды всё закончится.

— Доктор, — ткнула в запястье Эвелин.

Доктор — одно из слов, что понятно без перевода. Как и жест, показывающий время.

Да, у меня сегодня приём. И пора бы мне встать, умыться и взять себя в руки.

Но сегодня мне что-то особенно тяжело.

Как я уже упоминала, во вторую нашу встречу мой адвокат Натали пришла с переводчиком.

Александра, женщина лет сорока, стройная, ухоженная, с высокими скулами и коротко стриженными белыми волосами (то ли с изысканно тонированная седина, то ли с искусно сделанное окрашивание) одинаково хорошо говорила и на русском, и на французском.

Между моим арестом и приговором суда прошло меньше суток, поэтому ни о каком переводчике на заседании суда не могло идти и речи — спасибо дали адвоката.

Во вторую нашу встречу Александру привела Натали.

В третий раз переводчика попросила я. Вопрос был сложный и серьёзный, и я не была уверена, смогу ли объяснить на пальцах, что хочу сделать аборт.