Глава 5

Тайлер

Застыв посреди ресторана, я пытаюсь переварить то, что только что услышал. Ее слова звучат в голове: "Позвони мне, когда будешь готов платить по моим расценкам." Каждый слог – как нож между ребер. Николь превратила свои слова в оружие, и она знала, куда бить.

Сжимаю и разжимаю кулаки, пытаясь загнать бушующую смесь гнева и боли обратно в клетку. Мир сузился до дверного проема, через который она только что вышла, унося с собой часть моей души.

"Платить по расценкам." Неужели она действительно считает, что всё в этой жизни можно измерить деньгами? Неужели из той искренней девчонки, выросла эта холодная женщина с глазами торговки?

Я не верю. Не могу поверить. В последние секунды, когда наши взгляды встретились, я увидел там что-то… Ту Николь, которую помнил.

Пятнадцать лет – столько времени прошло с нашей последней встречи. Только мельком видел её на фотографиях в интернете, когда не мог удержаться от того, чтобы не вбить её имя в поисковик. За эти годы её образ не раз всплывал в памяти – тот искренний взгляд, способность видеть людей насквозь. И каждый раз закрадывалось чувство, что тогда была совершена ошибка. Возможно, роковая.

Я даже не пошел на важную встречу. Отменил всё, несмотря на недовольство клиента. Сел на мотоцикл и помчался через весь город, по пути проклиная каждый светофор.

Теперь стою здесь, как идиот, и не знаю, что делать дальше. Часть меня хочет броситься за ней, схватить за плечи, трясти до тех пор, пока не растает эта ледяная маска. Кричать, что она не может быть с таким, как Брайан – стареющим плейбоем, коллекционирующим красивых женщин. Что она заслуживает большего. Что я могу дать ей большее.

Нет. Так я только оттолкну ее сильнее. Я уже достаточно напортачил.

Хватаю пиджак из рук подбежавшего гардеробщика и выхожу на улицу, в прохладный вечерний воздух.

Моментально вижу – черного "Бентли" на парковке нет.

Кровь стучит в висках, в глазах темнеет. Значит, она все-таки уехала с ним.

Сжимаю зубы так сильно, что челюсть начинает болеть. Горячая волна ревности прокатывается по телу, выжигая все на своем пути. Представляю его руки на ее коже, его губы на ее шее – и хочется выть.

Через дорогу вижу свой монстр – хищный, черный, готовый сорваться с места в любую секунду. Он ждет меня, как верный друг. Как спасение.

Надеваю шлем, сажусь в седло. Двигатель оживает с яростным ревом, вибрация передается в тело, словно пытаясь вытрясти из меня все мысли и чувства.

У меня есть адрес Николь. Я мог бы поехать туда прямо сейчас. Ждать, когда она вернется. Если вернется одна. А если нет…

Нет. Так нельзя. Она права – я не имею права вмешиваться в ее жизнь. Не после всего, что было. Не после того, как я сам всё разрушил.

Откручиваю ручку газа, и мотоцикл выстреливает вперед, вливаясь в ночной трафик. Я не еду домой. Просто еду – куда глаза глядят, позволяя холодному ветру вымывать из головы образы Николь с другим. Прибавляю скорость на пустых ночных улицах, балансируя на грани закона и здравого смысла. Мчусь через туннель, и рев двигателя многократно усиливается, отражаясь от стен – как крик моей души, запертой в грудной клетке.

Проезжаю мимо парка, где когда-то, тысячу лет назад, мы с Николь впервые поцеловались. Пятнадцать лет прошло, а я помню каждую деталь – как дрожали ее ресницы, как неуверенно она положила руки мне на плечи, как пахли ее волосы чем-то сладким.

На перекрестке резко торможу перед красным светофором. Барабаню пальцами по рулю, глядя на ночной город.

Светофор мигает зеленым, и я срываюсь с места, вливаясь в поток машин, направляющихся к мосту. Выжимаю из мотоцикла максимальную скорость, позволенную в городе, наслаждаясь тем, как адреналин вытесняет боль. Проезжаю мост, выбираюсь на шоссе, где меньше камер и больше свободы.

Здесь, на пустой дороге, отпускаю себя полностью. Скорость становится лекарством, ветер – исповедником. Мчусь сквозь ночь, пытаясь перегнать собственные мысли. Пытаясь вырваться из замкнутого круга сожалений.

Три часа спустя, выжатый до капли, я наконец возвращаюсь в город. Паркую мотоцикл возле своего лофта, снимаю шлем, проводя рукой по взмокшим от напряжения волосам. На часах почти полночь, но сна ни в одном глазу.

Поднимаюсь к себе, бросаю ключи на столик в прихожей. В пустой квартире эхом отдаются мои шаги. Подхожу к окну, глядя на раскинувшийся внизу город.

Где-то там, среди этих огней, находится Николь. Думает ли обо мне хоть немного?

Я не знаю, как пробиться сквозь стену, которую она выстроила. Как доказать, что я больше не тот мальчишка, который разбил ей сердце. Что я выучил свой урок – самый горький урок в жизни.

Достаю телефон, нахожу ее номер. Палец зависает над кнопкой вызова. Слишком поздно звонить. Слишком рано для новых попыток.

Убираю телефон в карман.

Стены моей квартиры давят на меня. Мысли о Николь с этим напыщенным стариком жгут изнутри, превращая рациональность в пепел. Швыряю стакан в стену – разлетается вдребезги, но легче не становится. Следом летит настольная лампа, потом с грохотом опрокидываю журнальный столик. Звук разбитого стекла приносит секундное облегчение, но ярость не утихает.

Остановись. Остановись, пока не натворил непоправимого.

Разбитое зеркало в прихожей и несколько опрокинутых стульев – результат первого приступа ярости. Какого черта она с ним делает? Почему позволяет этому мумифицированному богачу прикасаться к себе?

Каждые три минуты проверяю телефон. Никаких сообщений. Конечно, с чего бы ей писать мне?

Хватаю бутылку "Jack Daniels" и стакан. В голове пульсирует одна мысль – она с ним. Сейчас. В этот самый момент. От этого внутри всё переворачивается.

Взгляд падает на металлический браслет, лежащий среди осколков. Наручники, подаренные мне клиентом-полицейским после завершения проекта его дома. "Для твоих развлечений с фанатками," – пошутил он тогда.

Идея приходит внезапно. Хватаю наручники, бутылку виски и стакан. Решение безумное, но единственно верное сейчас. Я себя знаю. Если не остановлю себя физически, поеду искать их и наделаю глупостей.

Иду в ванную, защелкиваю один браслет наручников на запястье, второй – на трубе полотенцесушителя. Щелчок – и я пристегнут. Ключ яростно швыряю в коридор, слышу, как он отскакивает от стены и падает где-то в гостиной. Теперь не смогу освободиться, даже если захочу.

Кнопочный телефон кладу рядом с собой. Смартфон отправляется в коридор следом за ключом – слишком велик соблазн проверять ее профиль или, хуже того, написать что-нибудь, о чем пожалею утром.

Сажусь на пол ванной, прислонившись к стене. Чувствую себя идиотом, но лучше так, чем сорваться и всё испортить.

Наливаю себе полный стакан виски. Обычно я не пью крепкий алкоголь почти неразбавленным, но сегодня особый случай. Мне нужно отключиться, иначе я выломаю эту чертову трубу и поеду искать их.

Час спустя рука затекла. Пытаюсь устроиться поудобнее, но особо не выходит. Мысли по-прежнему о Николь. О том, как она изменилась. Эта непроницаемая холодность во взгляде вместо прежней искренности. Но что-то осталось – в том, как она слегка наклоняет голову, когда слушает; как прикусывает нижнюю губу, когда задумывается.

Что за идиот. Я был влюблен в нее тогда, но слишком боялся обязательств, слишком хотел казаться крутым. А теперь… Теперь поздно.

В два часа ночи я не выдерживаю и тянусь к кнопочному телефону. Нужно с кем-то поговорить, иначе сойду с ума. Набираю номер Алекса.

– Тайлер? – его сонный голос звучит встревоженно. – Что случилось? Сейчас два часа ночи!

– Привет, братан… Слушай, мне нужна помощь, – стараюсь говорить внятно. – Заедешь ко мне утром?

– Ты пьяный что ли? Что случилось?

– Утром, Алекс. Часам к десяти.

– Хрена с два, – голос Алекса мгновенно становится серьезным. – Ты звучишь так, будто собираешься вскрыть вены. Я еду.

– Не надо… – но он уже сбросил.

Алекс всегда был слишком заботливым. Опрокидываю в себя стакан виски. Пусть горит горло, пусть все горит – лишь бы не думать о том, что с ней делает сейчас этот старый козел.

Еще стакан. Янтарная жидкость обжигает, растекается теплом по телу, но холод внутри не прогоняет. Голова наливается свинцом. Мысли все равно складываются в одну картину – Николь.

Почти вижу, как она позволяет этому старику прикасаться к ней. Прямо сейчас.

Руку дергает судорога ярости. Наручники врезаются в запястье, металл вгрызается в кожу. Приветствую эту боль, впитываю её. Физическая боль хотя бы заглушает ту, что рвет изнутри.

* * *

Звонок в дверь пробивается сквозь мутную пелену беспамятства. Я прихожу в себя на холодном кафеле ванной. Шея одеревенела, рука, прикованная к полотенцесушителю, превратилась в безжизненный придаток.

– Тайлер! Открывай эту чертову дверь! Я знаю, что ты там!

Голос Алекса. Настойчивый. Встревоженный.

– Открыто, – выталкиваю я из пересохшего горла.

Хлопок входной двери. Затем тишина – и резкий, свистящий вздох.

– Срань господня…

Торопливые шаги по гостиной, грохот и сдавленное проклятие – он наткнулся на перевернутый журнальный столик.

– Какого хрена здесь произошло?! Тебя ограбили? – его голос взвинчивается с каждым словом. – Тайлер? Где ты, черт возьми?

– В ванной, – голос скребет горло наждачкой.

Дверь распахивается. Алекс застывает на пороге. Его зрачки расширяются, когда он окидывает взглядом картину: я, сидящий на полу с прикованной к трубе рукой, наполовину опустошенная бутылка виски.

– Тут что, блядь, частная БДСМ-вечеринка? – он пытается пошутить, но его взгляд выдает настоящую тревогу. – Какого… Кто тебя пристегнул?

– Я сам, – отвечаю, чувствуя, как алкоголь превращает мой язык в нечто неповоротливое.

Алекс с силой проводит ладонями по лицу, словно стирает с себя увиденное.

– Серьёзно? Сам? Ты что, нахрен, оборотень? В полнолуние себя обезвреживаешь? – его голос срывается. – Что за безумие, Тайлер?

Смех царапает мне горло, выходит больше похожим на карканье.

– Это из-за женщины, – язык заплетается, но горечь в словах не скрыть. – Я к ней испытываю такую ревность, что боюсь сам себя. Не отстегивай, рассвет еще не скоро.

Игнорируя мою просьбу, Алекс начинает шарить взглядом по ванной в поисках ключа.

– Алекс, серьезно, – мой голос становится тверже. – Оставь меня прикованным. Это для моего же блага.

– И для блага твоей сантехники? – он кивает на погнутую, почти вырванную из стены трубу полотенцесушителя. На металле видны следы моих попыток освободиться. – Ты что, пытался вырваться голыми руками?

– Было дело, – признаюсь я, опуская глаза на красные следы на запястье. – Послушай, не надо меня отстегивать. Я себя знаю.

– А я знаю, что выглядишь ты как полный психопат, – Алекс возвращается с найденным ключом, его лицо осунулось. – Что, черт побери, на самом деле происходит, Тайлер?

Я выдыхаю, понимая неизбежность. Алкоголь размывает границы между тем, что можно говорить, и тем, что стоило бы держать в себе.

– Знаешь, прямо сейчас, – слова выходят отчетливо, – мужчина вдвое старше меня трахает женщину, которую я, кажется, люблю.

Алекс застывает с ключом в сантиметре от замка наручников, его глаза встречаются с моими.

– Какой мужик? – Алекс хмурится, ключ от наручников замирает в его пальцах. – О ком ты вообще говоришь?

Я запрокидываю голову, упираясь затылком в холодный кафель. Перед глазами плывут радужные круги.

– Помнишь, я рассказывал про девушку из школы? – голос звучит тише, чем я планировал. – Ту, что была влюблена в меня, а я был конченым мудаком?

Что-то мелькает во взгляде Алекса – узнавание, потом понимание.

– Та самая, которая написала тебе записку про "сердце в хорошие руки"? – металлический щелчок, и наручники падают на кафель со звуком, похожим на разбивающееся стекло.

Кровь возвращается в онемевшую руку миллионом крошечных игл. Я растираю запястье с багровой полосой, где кожа сбита до красноты.

– Да, она, – выдавливаю сквозь стиснутые зубы. – Я встретил её снова. Она… словно превратилась в другого человека. Холодная. Расчетливая. Встречается с состоятельными мужчинами в обмен на деньги и дорогие подарки.

Алекс протягивает мне руку, помогая подняться. Колени дрожат, и я на мгновение прислоняюсь к стене, чтобы не упасть.

– И ты решил разнести квартиру, а потом приковать себя к батарее из-за этого? – его брови взлетают вверх, а взгляд скользит по моему лицу, словно пытаясь найти следы рассудка. – Будь добр, объясни логику, потому что я, черт возьми, в тупике.

Тянусь к бутылке виски, стоящей на бортике ванны. Руки все еще дрожат.

– Хотя вряд ли у него хватит сил на всю ночь, – бормочу я, плеская янтарную жидкость в стакан. Несколько капель срываются вниз, расплываясь темными пятнами по футболке. – Они, наверное, давно уже… закончили.

Я вижу, как Алекс вздрагивает от моего тона – в нем слишком много льда и яда одновременно.

– Кто? О ком ты, черт возьми, говоришь?

– Да этот ходячий динозавр, с которым она сегодня была! – взрываюсь я, и комната словно кружится вокруг. – Похож на гребаного Джеффа Безоса, только с волосами и еще более мерзкой ухмылкой. Лапал её прямо в ресторане, словно она его собственность.

Алекс мягко, но решительно забирает у меня бутылку.

– Окей, господин Отелло, – его голос становится спокойнее, словно он говорит с диким животным. – Давай-ка ты мне всё расскажешь по порядку. И желательно, – он поднимает бутылку на уровень глаз, – без дальнейших алкогольных возлияний. Ты и так уже в стельку.

Опускаюсь на край ванны, чувствуя, как комната начинает вращаться, словно чертово колесо.

– Я написал ей, – слова выходят с усилием, словно каждое весит тонну. – Она ответила, что у неё свидание. С каким-то "состоятельным джентльменом", – я кривляюсь, изображая кавычки дрожащими пальцами. – Я не выдержал и заявился в их ресторан. Спугнул его…

Губы невольно растягиваются в улыбке при воспоминании о раздражении на лице старика, но улыбка тут же меркнет.

– Но она… – горло перехватывает, – она сказала мне прямо в лицо, что я могу получить её только за деньги. За деньги, Алекс! – удар кулаком по бортику ванны отдается болью в костяшках.

Алекс медленно садится напротив меня на закрытый унитаз, его взгляд пристальный, изучающий.

– И ты испугался, что сорвешься, поедешь к ним и устроишь кровавую бойню? – в его голосе нет осуждения, только глубокое понимание.

– Не испугался, а знал наверняка, – я провожу ладонью по лицу, и она возвращается влажной от пота. – Я бы точно сломал ему челюсть. И, возможно, все остальные кости.

– Поэтому ты решил устроить домашний БДСМ-сеанс с собой в главной роли? – Алекс качает головой, но в его глазах мелькает что-то похожее на уважение. – Гениально, мужик. Никогда бы не подумал, что ты способен на такой уровень самоконтроля.

– А что мне оставалось? – в моем голосе столько же отчаяния, сколько и гнева. – Я никогда так не ревновал! – мой голос срывается, эхом отражаясь от кафельных стен. – Даже когда застукал Бекки с тем барменом в нашей постели, мне было абсолютно похуй. А тут…

Я развожу руками в бессильном жесте.

– Меня просто разрывает изнутри. Словно кто-то выпотрошил и засыпал раскаленными углями.

– Может, это просто синдром запретного плода? – Алекс наклоняется ближе, его взгляд проницательный, словно рентген.

Моя голова дергается в отрицании.

– Нет. С Николь всё всегда было иначе. Словно… словно между нами протянута невидимая нить, которую я ощущал даже тогда, когда отталкивал её.

Внезапно все становится кристально ясно – будто пьяный туман рассеивается, пропуская луч абсолютного понимания.

– Я всегда чувствовал к ней что-то настоящее, но был слишком самовлюбленным идиотом, чтобы это признать, – мой голос падает до шепота. – А теперь, когда я вижу, как кто-то прикасается к ней, во мне просыпается что-то первобытное. Кулаки буквально горят от желания почувствовать хруст чужих костей.

– То есть, – Алекс медленно проговаривает каждое слово, – ты приковал себя к батарее, чтобы не поехать и не надрать задницу какому-то престарелому миллионеру, который, возможно, в эту самую минуту занимается сексом с женщиной, которую ты отверг много лет назад?

Его губы изгибаются в полуулыбке, в которой уважение мешается с недоверием.

– Черт побери, Тай. Это… прогресс. Мрачный, извращенный, но прогресс.

– Я бы и сейчас с удовольствием раскроил ему череп, – слова выходят тихими, но каждое пропитано такой ядовитой честностью, что Алекс невольно отклоняется назад. – Но это бы всё окончательно испортило. Разрушило бы даже призрачный шанс.

В ванной повисает тишина.

– И каков план теперь? – Алекс смотрит прямо в глаза, его тон ровный, без тени осуждения. – Будешь каждый раз приковывать себя наручниками, когда она идёт на свидание с очередным богатеем? Заведёшь специальный календарь? "Понедельник – ужин с банкиром, среда – опера с нефтяным магнатом"?

Я закрываю лицо ладонями, кожа под пальцами горит, словно в лихорадке. Сквозь щели между пальцами вырывается тяжелый вздох.

– Я не знаю, Алекс, – признаюсь я, и в этих трёх словах больше честности, чем во всех моих предыдущих отношениях. – Но я должен её вернуть. Не к себе – к ней самой настоящей. Показать ей, что я изменился, что я больше не тот заносчивый мудак, который растоптал её чувства и даже не обернулся посмотреть на последствия.

Алекс наклоняет голову, его глаза сужаются.

– А она хочет этого? Быть… "возвращенной"? – он рисует в воздухе кавычки. – Может, это её осознанный выбор, Тай. И тебе стоит уважать его.

Что-то вспыхивает у меня внутри – не гнев, а отчаянная уверенность, почти граничащая с одержимостью.

– Николь, которую я знал, не создана для того, чтобы продавать себя за дорогие побрякушки, – каждое слово вырывается резче предыдущего, словно порезы по живому. – Она была полна жизни, настоящих эмоций, честности. Я найду способ достучаться до неё. До настоящей Николь, которая всё еще там, под этой ледяной маской равнодушия.

Алекс вздыхает – долго, глубоко – и в этом вздохе я слышу столько всего: беспокойство, смирение, капитуляцию. Он поднимается и протягивает мне руку, его ладонь крепко сжимает моё плечо.

– Знаешь что, Казанова несчастный… – его голос смягчается, в нём звучит искренняя забота. – Сначала тебе нужно проспаться. А потом уже можно думать о спасении прекрасных дам из лап богатеньких извращенцев. Договорились?

Я киваю, внезапно ощущая, как каждая клетка моего тела наливается свинцовой усталостью. Виски в крови пульсирует в такт сердцу, превращая мысли в вязкую кашу.

– Останешься? – вопрос вырывается почти по-детски беспомощным.

– А ты думал, я уйду и оставлю тебя наедине с наручниками и алкоголем? – Алекс фыркает, помогая мне подняться. Его хватка твёрдая, уверенная. – Да ты к утру превратишься в креативный арт-объект из цикла "50 оттенков абсолютного отчаяния". Перевернёшь дом до основания.

Впервые за весь этот бесконечный вечер уголки моих губ поднимаются в слабой, едва заметной улыбке.

– Спасибо, что приехал, – произношу я, не глядя на него, внезапно смутившись от собственной уязвимости.

– Не за что, придурок, – в его голосе нет осуждения, только братская теплота. – А теперь марш в постель. И даже не думай о том, чем сейчас может заниматься твоя дама сердца. Серьёзно, Тай. Даже не начинай.

Но, конечно же, когда я ложусь в кровать, моё сознание рисует непрошеные картины – её обнажённая спина, изгиб шеи, пальцы этого мужика на её бедре…

Я зажмуриваюсь до боли, но образы становятся только ярче. И алкоголь, разливающийся огнём по венам, уже не притупляет эту боль – он лишь делает её более острой, безжалостной, невыносимой.

***

Сознание возвращается медленно, словно ленивое животное, которое не хочет покидать тёплую нору сна. Первое, что я чувствую – острая, пульсирующая боль, разливающаяся от висков к затылку. Она бьёт в такт сердцебиению, заставляя морщиться даже сквозь закрытые веки. Похмелье. Но эта физическая пытка – лишь слабое эхо той бури, что бушует внутри.

Когда я решаюсь приоткрыть глаза, утренний свет вонзается в зрачки безжалостными иглами. Комната медленно обретает очертания, а вместе с ней возвращаются и воспоминания о вчерашнем. Они не приходят постепенно – они обрушиваются лавиной, погребая под собой остатки моего самообладания.

Моё больное воображение, подстёгнутое ревностью, превращается в безжалостного режиссёра: вот Николь в облегающем чёрном платье склоняется к уху седовласого мужчины в костюме; вот её тонкие пальцы скользят по его морщинистой руке; вот она позволяет его пальцам пробежаться по изгибу своей спины, спускаясь всё ниже… А затем – сцена в роскошном номере отеля, где её идеальное тело извивается под его прикосновениями, где она запрокидывает голову, закусывая губу от удовольствия, где…

– Твою мать, – боль от собственных ногтей, впившихся в ладони, возвращает меня в реальность. Я резко сажусь, и комната делает полный оборот перед глазами.

– Живой? – голос Алекса доносится из кухни, смешиваясь с тихим звоном посуды и шипением кофеварки.

Горло словно наждачной бумагой выстлано. Сглатываю вязкую слюну и хрипло отвечаю:

– К сожалению.

Спустя несколько секунд друг возникает в дверном проёме – раздражающе свежий и собранный. В руках две дымящиеся кружки. От аромата кофе мой желудок делает сальто – не могу понять, от отвращения или предвкушения.

– С добрым утром, Ромео, – Алекс окидывает меня оценивающим взглядом, в котором сочувствие мешается с плохо скрываемым весельем. – Не планируешь сегодня опять закрепить себя к сантехнике? Я мог бы составить график дежурств с твоим диваном.

– Пока нет, – я принимаю кружку, обхватывая её обеими руками. Тепло растекается по пальцам. Делаю большой глоток – кофе обжигает горло, чёрный, крепкий, без капли сахара, словно наказание за вчерашнее. Именно то, что нужно. – Спасибо, что остался, Алекс. Серьёзно.

В последних двух словах больше искренности, чем я привык показывать. Алекс, кажется, тоже это чувствует – его насмешливый взгляд на мгновение теплеет.

Он присаживается на край кровати, и матрас прогибается под его весом. От этого движения меня слегка мутит.

– Как себя чувствуешь? – спрашивает он, внимательно изучая моё лицо. – Кроме очевидного похмелья и моральной деградации.

– Как человек, который осознал, что эволюционировал недостаточно, – я тру лицо свободной рукой; отросшая щетина напоминает о том, что я не только выгляжу, но и чувствую себя как пещерный человек. – Во мне проснулось что-то… первобытное, Алекс. Что-то, чему не место в двадцать первом веке.

Делаю ещё глоток кофе. Горечь на языке отрезвляет.

– Знаешь, есть такая шутка про пещерного человека, который хватает свою женщину за волосы и тащит в пещеру, – продолжаю я, глядя в тёмную глубину кружки. – Только это не шутка. Я буквально ощущаю этот импульс – схватить, утащить, защитить от других самцов. Как будто мы всё ещё живём в каменном веке, и Николь – моя самка, которую нельзя делить. – Я поднимаю глаза на друга. – Это ненормально, да?

– Довольно точное описание примитивных инстинктов, – Алекс кивает с выражением профессионального психолога. – Ничего удивительного. Мы носим дорогие костюмы и притворяемся цивилизованными, но биология никуда не делась. – Он задумчиво постукивает пальцем по краю своей кружки. – И что ты будешь делать теперь? Когда осознал свою внутреннюю обезьяну?

Допиваю кофе одним глотком и встаю. Комната на мгновение качается, но затем обретает устойчивость. Голова всё ещё гудит, но мысли – неожиданно ясные, словно туман похмелья не властен над тем решением, которое сформировалось где-то в глубине сознания ещё до пробуждения.

– Я отлично понимаю, что у меня всего два варианта, – говорю я, и собственный голос звучит непривычно твёрдо. – Либо я продолжаю сходить с ума от ревности – и это значит либо избивать каждого её "спонсора", либо сидеть в наручниках, как пёс на цепи, прокусывая собственные вены каждый раз, когда она с кем-то другим.

Взгляд невольно опускается к запястьям – красные следы от металла ещё видны на коже. Болезненное напоминание о ночи, проведённой в плену собственных демонов.

– Либо? – Алекс подаётся вперёд, его глаза внимательно следят за моим лицом.

Взгляд падает на телефон, лежащий на прикроватной тумбочке. Экран мёртв, но он словно пульсирует потенциальной энергией – одно касание, и я могу изменить всё.

– Либо я стану единственным мужчиной в её жизни, – произношу я, и каждое слово звучит как клятва, данная не Алексу, а самому себе. Пальцы смыкаются вокруг телефона, ощущая его вес. – Любой ценой.

И что-то в моём голосе, в том, как я произношу эти слова – с тихой, абсолютной уверенностью – заставляет Алекса выпрямиться и посмотреть на меня так, словно он впервые видит человека, которого знает половину своей жизни.