Глава 27

Злата

Мой день в доме Князева проходит в относительно спокойной суете.

Мы с Никитой завтракаем, я знакомлюсь с новым персоналом, а затем поднимаюсь к себе, чтобы составить список необходимых вещей.

Обычно я справлялась с этим сама, но обстоятельства вынудили меня обратиться за помощью к едва знакомому мужчине.

Перечитывая пункты, Мамуля так забавно меняется в лице: сначала удивляется, глазки превращаются в блюдца, затем он часто моргает, тяжело вздыхает, мило заливается краской, но чтобы не ударить харизматичным лицом в грязь, этот слон брутальной наружности мгновенно возвращает себе невозмутимый вид.

М-м-м… Каков артист!

Большой театр по нему плачет, а не аптека с прокладками.

Вы только посмотрите, как взрослый мужик, управляющий сетью охранных агентств, старается меня убедить, будто у него все под контролем.

А вот хренушки!

Горский точно кого-нибудь из своих бойцов пошлет за покупками, чтобы они, как и он сейчас, стояли у прилавка и так же непринужденно краснели перед продавцом.

— Кхм-кхм… Это все, что тебе нужно? — уточняет Горский, прочистив горло.

— Это из необходимого, но я могу написать и более длинный свиток, если понадобится.

— Нет уж, — фокусирует на мне серьезный взгляд. — Таблетки от запора и клизму попросишь у Темного.

Я прыскаю от смеха, представив, как Князев будет стоять в очереди за клизмой и слабительным. Андрей Викторович скорее палец себе откусит, чем пойдет в аптеку с таким запросом.

— Как скажешь, Мамуля, — вздыхаю, смыкая губы в тонкую линию, чтоб снова не рассмеяться.

Как только Горыня уходит, я сажусь за небольшой письменный столик и внимательно изучаю осколки, которые Олеся собрала в коробку.

— Мда…. — вздыхаю.

Можно было бы забить на эту вазу, как это сделал Андрей, но раз я решила ее склеить, то так тому и быть.

Время досуга можно использовать по-разному: расслабиться перед экраном или же заняться развитием мышления. Я выбрала другое. Иногда так важно просто замолчать, остаться наедине с собой и дать мыслям свободу.

Например, поймать себя на том, что уже по нему скучаю…

С тех пор, как Андрей ушел, прошло всего полдня, а я снова и снова мысленно возвращаюсь к нашим спорам.

Все чаще ловлю себя на том, что думаю о нем не как о друге моего отца, а как о мужчине.

И это пугает меня.

Заставляет сердце стучать сильнее.

Не думай, не думай о нем! — приказываю себе, словно это и правда поможет не возвращаться к воспоминаниям об Андрее и не представлять его лицо.

Князев из тех, кто оставляет после себя неизгладимое впечатление, стоит только пересечься взглядами или обменяться парой слов.

Этого мужчину невозможно забыть.

Невозможно вырвать из памяти, как исписанный лист.

А уж после всего, что с нами произошло — и подавно.

Уколов палец осколком, резко прихожу в себя. Механично, с шипящим звуком слизываю выступившую капельку крови. В тишине комнаты слух улавливает вибрацию мобильного. Я машинально смотрю на экран и замираю от неожиданности: звонит Энрике.

— Серьезно? — выдыхаю я, долго не решаясь взять в руки телефон и ответить этому мерзавцу, высказав ему все от А до Я.

Просто не хочу подставлять Лану, но и молчание — не выход.

Я должна с ним порвать. Сделать это так, чтобы он не заподозрил подругу, и она не лишилась из-за меня работы. Пусть Генри думает, что это я его бросила, а не он меня.

Беру мобильный, принимаю звонок и подношу трубку к уху.

— Hola, mi amor Zlata! (Здравствуй, любимая Злата!) — этот засранец выдает с таким чувством, будто мы не виделись целую вечность, и он ужасно по мне скучал.

Ну и лицемер. Вот зачем называть меня любимой?

Я морщусь, как если бы услышала в трубке противный скрип ножа по стеклу.

Он продолжает спрашивать о том, как я долетела, встретил ли меня отец, как я себя чувствую на Родине, скучаю ли по нему.

О, да! Я так сильно скучаю, что готова оторвать причиндалы этому лживому Казанове и повесить их ему на уши!

— Henry, es que… (Генри, тут такое дело…) — перебиваю его на испанском. — En fin, me voy a casar, perdona. (В общем, я выхожу замуж, прости).

— Cómo vas a casarte? (Как выходишь замуж?)

— Así es. La boda será en unos días. No me llames más. (Вот так. Свадьба состоится на днях. Не звони мне больше).

— Zlata? (Злата?)

Я сбрасываю звонок и добавляю Генри в черный список. Больше не собираюсь с ним разговаривать. Пусть сам додумывает остальное. Мне уже все равно. С таким мужчиной никакое испанское гражданство уже не кажется важным.

Захлопываю коробку с осколками вазы и снова переключаюсь на Темного.

Стоит только подумать о друге отца, как внутри все замирает и наполняется странным трепетом, вспышка предвкушения встречи с ним опаляет грудь, а сердце… Оно и вовсе срывается с привычного для меня ритма.

Господи, да что со мной?

Почему я вообще о нем думаю?

Разве мне больше нечем заняться?

— Злата Батьковна, разрешите войти? — Горыныч окликает меня таким громким голосом, что я невольно вздрагиваю, устремляя взгляд на закрытую дверь.

— Входи! — отвечаю ему, собирая волосы в пучок и вставая со стула.

Дверь в спальню распахивается. Никита появляется на пороге, за ним двое охранников, держащих в руках несколько огромных коробок и бумажных пакетов. Парни аккуратно ставят все это добро на пол и, не задерживаясь, выходят из комнаты.

Я в полном замешательстве смотрю на гору упаковок, бегло читаю этикетки и чувствую, как внутри поднимается волна необъяснимого смеха, раздражения и легкого стыда.

Идиот….

Мои щеки предательски вспыхивают.

— С ума сошел? — выдыхаю я, не в силах в это поверить. — Ты скупил все аптеки столицы, что ли?

Никита ухмыляется. Оперевшись на дверной косяк, наблюдает за моей реакцией.

— Принимай заказ, принцесса, — с деланной серьезностью кивает он на гору из коробок. — Ты марку не уточнила, пришлось взять всего понемногу. Чтоб наверняка… Вдруг у тебя особые предпочтения.

— Чтоб наверняка?

Я закатываю глаза, но губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Облепить себя ими, что ли?

— Не знаю, принцесса. Тут уж сама решай, — отвечает Никита, и мы оба прыскаем от смеха.