Глава 40

— Зря Суми не взяли, — словно сквозь туман донесся до меня голос бабушки.

Вопреки ожиданиям, старушка заняла место справа от меня. А Прохор — слева. Выходило так, что эти двое окружили меня собой и не позволили моей «любящей» мачехи, моей сестре или ее подругам вонзить очередную иглу в мою душу.

— Я бы познакомился с псом, — протянул Прохор, перехватив мою заледеневшую ладонь и устраивая на сгибе локтя.

Со стороны мы смотрелись парой, наверное. Кто-то из фотографов даже сделал несколько снимков, дождавшись разрешения Прохора.

— Завтра пресса будет ломать голову, что это за красавица рядом с самим Тимом Реми! — хохотнул Прохор, но его шутки меня ни капли не успокоили.

Я не смогла отвлечься от тревожных мыслей, даже когда кто-то из представителей прессы принялся задавать вопросы Прохору:

— Кто твоя спутница, Тим? Вы приглашены поздравить счастливых молодоженов? Как вам наша изменчивая погода? Признайтесь, наши девушки красивее француженок?

Вопросы сыпались, но Прохор лишь многозначительно молчал и смотрел на меня с высоты своего роста с обворожительной полуулыбкой на красивых губах. И почему я раньше не заметила сходства двух мужчин?

Наверное, потому что они разные, как день и ночь!

— Наши девушки, несомненно, лучше всех красоток мира! — проговорил Прохор, обнимая меня показательно крепко, чтобы не возникло сомнений, кого именно имел ввиду молодой человек.

Я скоромно улыбнулась. Старалась не реагировать на суетящихся людей.

Мне было плевать на все. Я дала себе установку: вокруг меня — полный вакуум. Я ничего не слышу. Не вижу. Не чувствую.

Мы с Прохором и бабушкой стояли на достаточном отдалении. Даже не видя лица сестры, я была уверена — взгляд Дашки выражает дикий триумф, словно она отхватила джек-пот.

И самого Романа Львовского.

Вот его лицо я видела отлично. С самой первой секунды, как только мы с Прохором вошли в зал, где проводилась регистрация, увидела и не смогла отвернуться.

Расстояние не было помехой. Мужчина плевал на все правила приличия. Смотрел на меня, игнорируя руку Дашки, которая настойчиво тянула его за ткань пиджака. Но Роман не двигался, словно истукан, смотрел в одну точку и оставался безучастным.

Его взгляд прожигал меня насквозь. Заставлял затаить дыхание и ждать неизвестно чего.

Мой импровизированный и эфемерный вакуум помог мне лишь на несколько минут. Ровно до того момента, когда регистратор задал вопрос жениху и невесте.

«Согласны ли вы, Роман, взять в жены Дарью?»

— Здесь вообще сегодня будут наливать? Скучно как-то! — вздохнула бабушка, не особо заботясь о том, что кто-то из важных гостей может ее услышать.

— Знаете, Евдокия Руслановна, вы мне очень нравитесь! — хохотнул Прохор.

— У вас превосходный вкус, молодой человек! — подмигнула бабуля Прохору. — Жаль, что ваш брат не унаследовал этого качества.

— Бабушка! — тихо попросила я.

Мне пришлось рассказать ей все, не тая и не скрывая. Разумеется, опустив некоторые подробности. Но мне хотелось выговориться. Да и хранить такой секрет я долго не смогла бы.

— Да! — тем временем прокатилось глубокое эхо в повисшей напряженной тишине.

— Непробиваемый осел! — вздохнул Прохор, потирая переносицу.

И я точно наяву расслышала звук бьющихся надежд. Они рассыпались в прах, сгорели дотла, оставили незаживающие раны.

Теперь он — чужой муж. Не мой. И никогда не был моим. Никогда не обещал им стать. И ничего не принес в мою жизнь, кроме боли.

Сквозь гулкие удары сердца я расслышала торжественную музыку, означавшую завершение церемонии.

Я отвернулась. Мне хотелось умчаться на край света. Забыть обо всем. Забыть свое унижение. Свою боль. Последний месяц своей жизни. Уговорить себя, что ночи, проведенные с Романом, — лишь плод моих фантазий.

— Я хочу домой! — прошептала я, как мантру, едва слышно, но Прохор понял и потянул меня в сторону дверей, ведущих в холл.

Меня душило пространство. Душили люди, мысли, звуки музыки.

Судя по романтичной мелодии, зазвучавшей на весь зал, — начинался первый танец молодых.

Утром весь интернет уже будет наводнен удачными фото четы Львовских, описанием истории их взаимной любви. Возможно, опубликуют даже смету расходов и суммы гонорара всех звезд, приглашенных на торжество.

Права Дашка. Я — никто. Не заслуживаю того, чтобы Львовский отказался от женитьбы на ней ради меня. Со мной можно покуражиться перед свадьбой. Не более.

— Прости, что заставил, — вдруг искренне произнес Прохор, обнимая меня за плечи.

А я даже не могла поднять голову. Не хотела показывать своих слез. Но и не могла их остановить.

Затрясла головой.

— Лишнее, — прошептала я.

— Млин! — пробормотал Прохор, а я интуитивно поняла причину его недовольства. — Ратти, девочка, улыбайся! Помни, ты уже победила. Несмотря ни на что!

Вокруг нас точно калейдоскопом цветных, разбитых картинок, защелкали вспышки камер, собирая осколки в один рисунок. И эпицентром этого рисунка стала я.

Я не знала, что имел в виду Прохор под моей «победой».

Я не знала, как вести себя.

Все, что я знала — Львовский рядом. Остановился в шаге от меня, игнорируя вспышки камер и перекошенное недовольством лицо новоиспеченной жены, маячившей за его плечом.

— Роман! — высокий визглявый голос затерялся в гуле возмущения гостей.

— Потанцуй со мной, — сквозь звук ударов кровоточащего сердца расслышала я.

Моего ответа никто не стал ждать. Музыка все еще играла, заглушая ропот недовольных подружек невесты. Пусть немного, но приглушая мою боль.

Сейчас, как никогда, я поняла: мазохист — это я.

Крепкие руки подхватили меня. Против воли закружили в танце.

Львовский отлично двигался. Отлично выглядел. Он все делал отлично. Идеально.

Идеально и выверено наносил смертельные раны, кромсал мою душу в кровь.

Зачем он подошел? Ему мало той боли, что он причинил мне?

Да, очевидно, так и есть.

Я подняла голову. Однако взгляд диких и безумных глаз не ранил. Он словно уже выжег меня дотла. Уничтожил. И больше не мог причинить боли.

Больше — нет.

Роман молчал. Смотрел, не мигая. И молчал. За него говорил его взгляд. Но было поздно. Он теперь чужой мужчина. Чужой муж. Не мой!

Вокруг меня царил все тот же вакуум. Сердце настолько устало болеть, что успело очерстветь, превратиться в камень. А я нашла в себе силы на улыбку.

Боже! Я отчетливо поняла, что ненавижу этого человека. Так же сильно, как и люблю.

— Поздравляю! — выдохнула я.

Львовский моргнул. Мелодия перетекла в более ритмичную. Наступил момент, когда нужно разжать руки. И я это сделала.

Однако Роман не спешил отпускать меня. Стоял, прижимая к своему напряженному телу.

— Рома! — Прохор намеренно перетянул внимание на себя.

Буквально силой разжал руки брата, перехватил мое безвольное тело и повел к выходу.

Я не оглядывалась. Все пространство заволокло туманом. Ноги с трудом двигались. Голова кружилась. И, кажется, я готова была вот-вот упасть в обморок на радость Дашке и мачехе.

Все те же репортеры обступили Львовского, не пропуская его к выходу. Лица Дашки и мачехи смазанными, перекошенными, полными злобы масками на миг возникли перед моими глазами.

Однако их злоба не трогала меня. Кажется, Роман Дмитриевич Львовский превратил меня из эмоционального человека в черствую куклу.

Прохор помог надеть пальто. Я не стала ждать, пока кто-то из охранников сообщит о том, что такси подъехало и ждет пассажира.

Я хотела как можно быстрее умчаться из этого отеля. Подальше от Ромы. На другой конец света. От боли. От себя.

На крыльце чьи-то сильные руки обхватили меня со спины, приподняли, понесли куда-то.

Я узнала этот запах. Узнала эти жадные касания. И свою реакцию на них.

Львовский стремительно развернул меня к себе лицом. Дикие глаза смотрели на меня сверху вниз.

А я не стала ждать, пока требовательный рот накроет мои губы жалящим поцелуем.

Резко ударила мужчину по лицу. Наотмашь. Так, чтобы и ему было больно сейчас.

— Ты! Заставил! Меня! Танцевать! На своей! Свадьбе! — кричала я во весь голос. — Ненавижу! Ненавижу тебя!

— Ненавидишь?! — орал он в ответ. — Зачем ты пришла?!

Но я закрыла уши ладонями. Не хотела слышать его голос. Видеть его лицо. Чувствовать его руки.

Мой мир сузился. Сжался до крошечной точки. До атома. До единственного слова «ненавижу».

Я очнулась, когда Прохор помогал мне выйти из машины. Помог подняться по лестнице в квартиру.

Не снимая пальто, я упала на диван. Верный Суми подполз ко мне.

— Захлопни дверь с той стороны, Тим Реми, — прошептала я молодому человеку.

Слез не было. Я больше не стану плакать из-за Львовского. Теперь мое сердце заколочено наглухо. Закрыто от всех чувств.

***

— Что ты творишь?! — прошипела новоиспеченная женушка, пробираясь ко мне сквозь толпу. — Что ты устроил? Рома! Вернись в зал! Губернатор ждет! Он откроет церемонию поздравлений!

Я смотрел на габаритные огни машины, в которой уезжала девчонка.

Все прошло именно так, как и планировалось. Уже утром, согласно договору, капиталы Несторова перетекут на мои счета, а шустрые адвокаты оформят нужные документы.

Живи, да радуйся, Рома! Живи, да радуйся!

А не выходило.

Игнорируя шипение Дарьи, развязал галстук.

— Я предупреждал, Даша, — процедил, глядя в красивые глаза теперь уже законной жены. — Велел не лезть к ней. А ты забыла.

Несторова съежилась, когда я обхватил ее локоть и сжал. Если Дарья считала, что став женой, сможет управлять моей жизнью, то крупно просчиталась.

Именно это она и прочла по моим глазам. И замолчала, хватая воздух ртом.

Телефон завибрировал в кармане. А я зацепился за звонок, точно утопающий за спасательный круг. Знал, еще секунда, и я окончательно превращу мероприятие в фарс.

Всего один взгляд на девчонку вынес мой мозг.

Какая же она была красивая в этом платье! Пришла и разрушила мой мир. Ввела в дикий транс. Скрутила, выпотрошила и заставила чувствовать.

«Скажи это чертово «да»!» — навязчиво зудело в голове, а взгляд неотрывно следил за опущенной головой и водопадом темных волос.

Так нужно. И я сделал именно то, что окружающие ждали от меня. Капиталы умножились на радость всем акционерам, на радость Несторову, отцу и, разумеется, мне. А я лишний раз доказал всем и себе в том числе, что моей жизнью правят лишь деньги.

— Да! — нетерпеливо бросил я в трубку, отвернувшись от Дарьи.

Плевать, пусть возвращается к гостям, или валит, на хрен, домой. Не интересно.

— Значит, тебя можно поздравить, сын, — бормотал отец.

Разумеется, его не было на торжестве. Львовский не выходит из дома уже много месяцев. Но умудряется контролировать каждый мой шаг. И это бесило.

— Не слышу радости в голосе, папа, — ухмыльнулся я.

Пронзительный ветер швырнул ворох снежинок в лицо. А я запрокинул голову.

Колкие иглы не ранили. Наоборот, принесли секундное облегчение. Всего на миг, но притупляли ядовитую горечь, разлитую по языку.

— Ром, я не часто прошу тебя о чем-либо, — спокойным голосом проговорил отец. — Сядь, пожалуйста, в машину.

Перед входом в отель припарковался лимузин. Тонированное стекло опустилось.

Сам Львовский почтил меня своим присутствием. Очевидно, собрался ткнуть мордой в очередное дерьмо.

Я убрал телефон в карман брюк. Долбаный старик со своими сюрпризами!

***

— Что опять я сделал не так, а? — заорал я, оказавшись в салоне. — Я, млять, выполнил обещание! Сдержал слово!

Отец лишь поджал губы и отвернулся.

— Прости меня, сын, — неожиданно для меня проговорил он.

Я честно решил, что ослышался. Рехнулся. Эмоции рвали на куски, а кожа рук все еще горела в тех местах, которых касалась Ратти.

Я псих, да. Точно. Пришлось заставить себя слушать, пусть зверь во мне и рвался догнать тачку и схватить девчонку.

Разговор с отцом был долгим. Без свидетелей. У черта на рогах. Под завывания разыгравшейся метели.

Темы были разными. Много откровений. Много новых сведений.

Я получил неопровержимые доказательства своим подозрениям. В том числе и о личности человека, предавшего меня. И теперь сам должен был решить, что делать со всей той кашей, что вывалил на меня отец.

— Дерьмовыми людьми ты окружил себя, Рома, — кашлянул отец и потер озябшие ладони, а я невесело усмехнулся.

— Зачем тебе это все? — спросил вдруг я. — Зачем помогаешь? Тем более, сейчас.

Мой отец никогда не помогал мне. Скорее наоборот, тыкал носом в дерьмо, точно нашкодившего щенка, указывая на свое место. Место внебрачного сына. Место темного пятна на идеальной репутации уважаемого семейства Львовских.

— Мне далеко до заботливого отца, — усмехнулся старик. — Но ты мой сын. Единственный. К тому же, один мудрый человек сумел рассмотреть в нас с тобой что-то хорошее. Считай это вторым шансом.

— Кто? — прищурился я. Кажется, сюрпризы не заканчивались. И старик, как чертов фокусник и махинатор, вынимал тузы из рукава.

— Пусть это останется загадкой, — подмигнул отец.

— Если ты все знал, почему не вмешался раньше? — спросил я, глядя на звездное небо, запрокинув голову. — Почему заставил меня думать, что свадьба — именно то, чего ты ждешь от меня?

— Ты должен был сам принять решение. Сам, Рома, — назидательно проговорил старик. — Определиться и расставить приоритеты. Должен был понять, что в жизни есть куда более ценные вещи, чем деньги.

— Гребаный кукловод, — прошептал я, не глядя на отца.

— Возможно. И раз уж ты заговорил о марионетках, то у меня есть старый знакомый. Он многим мне обязан. И тебе в помощи не откажет, — проговорил отец прежде, чем сесть в машину и уехать со своей свитой.

Беседа с отцом вернула меня в тот зал, где я держал Ратти в своих руках. И ее взгляд… Ее глаза будто выжгли во мне что-то. Продырявили насквозь. Заставили ощутить себя не просто последним дерьмом, а чудовищем.

Это хорошо. Да, возможно, это даже отлично. Ведь я понял, что она рассмотрела во мне не просто богатого придурка, а меня настоящего. Сумела рассмотреть что-то неизвестное мне самому. Ведь я видел ее взгляд. Пусть сейчас в нем плескалась ненависть, но это лучше, чем полное безразличие.

И вместе с тем, это пугало. Я ее предал. Унизил. Растоптал. Да, не обещал ничего. И слово сдержал. А все равно — предал.

Я не стал вызывать тачку.

Значит, очередной жизненный урок от заботливого родителя. Значит, придется жрать и проглатывать, делать выводы и искать выход.

Поднял ворот пиджака и пошел прямо. Просто прямо, переставляя ноги и не особо глядя на дорогу.

Ледяной ветер заставлял мысли выстраиваться четкими рядами. Сегодня именно тот день, когда я приобрел почти все, к чему стремился.

Но потерял куда больше. Чем-то нужно жертвовать — так любил повторять отец. Так жил я. Раньше. И если еще неделю назад жертва казалась мне оправданной, то сейчас — все вдруг изменилось.

***