Глава 19. Ксения

Один крепкий эспрессо, и я смогу выдержать еще одну пресс-конференцию за день. В ожоговом центре сегодня многолюдно, такого еще не было. А за последний месяц я побывала здесь уже трижды. Это рекорд даже для меня.

Я много работаю, потому что хочу быть полезной. Хоть кому-то. Хоть чем-то. Маниакальная работоспособность, по сути, лишь сублимация собственного несовершенства, но что сделаешь, если единственное, что у меня есть — это деньги.

Кто-то бухает, покупает дома и устраивает вечеринки с фонтаном из шампанского, а я помогаю детям.

Сбалансированная еда в пластиковых контейнерах нужна не из-за диет, а чтобы не рухнуть в какой-то момент без сил, потому что я обязательно забуду поесть. А спорт мне жизненно необходим, чтобы хоть иногда разгружать мозги.

Я придерживаюсь жесткого режима только ради того, чтобы не свихнуться из-за огромного количества работы.

А еще из-за зыбучего, как болото, одиночества.

«Если берешься за что-то, делай идеально».

Да, мам. Я не смогла стать идеальной женой и не быть мне уже идеальной матерью. Единственной попыткой хоть как-то оправдать свое существование для меня стала моя работа.

Другие фонды курируют куда меньше дел. Проводят меньше транзакций и помогают меньшему количеству детей в год, месяц, неделю. Я делаю больше, просто потому что могу. И это единственный выход для меня.

Делаю глоток крепкого эспрессо. Загвоздка только в том, что теперь из-за произошедшего между мной и Тимур нужно работать еще больше. Как-то же можно добиться того, чтобы вечерами не думать о том, о чем думать запрещено.

О его руках.

Пальцах.

Члене.

О том, каково это может быть снова?

О том, как это будет, если Тимур… войдет сзади?

А если сбоку?

А если снова ртом?

Вдруг мой оргазм всего лишь совпадение? Ведь иногда я касалась себя и у меня даже что-то получалось. А вдруг во второй раз снова не выйдет?

Стискиваю хрупкую ручку чашки.

Снова отвлеклась. Каждую минуту, когда мой мозг не загружен работой, я думаю только о нем.

— Ксения Михайловна? Ради бога, извините, что отвлекаю…

Передо мной стоит худая измученная женщина. Я повстречала много таких матерей. Вся их жизненная энергия уходит на то, чтобы вытянуть ребенка из свалившихся на их головы бед. Даже если ребенок неродной. Эти женщины — те, кому действительно нужно ставить памятники.

К сожалению, усыновление не наш вариант. Но Сергей сразу сказал, что не потерпит в доме уродца. Да еще и неродного.

— Пожалуйста, Ксения Михайловна, я не отниму у вас много времени. Меня зовут Ирина, а это посмотрите… Это моя дочь. Света. Ей еще можно сделать пересадку. Мы узнавали. Пожалуйста, мы собрали половину суммы, но этого все равно не хватает для поездки в Германию. Прошу вас. Вы спасли стольких, помогите и нам…

Беру картонную папку и смотрю на приколотое фото синеглазой девочки.

— Это старое фото… Снято до того, как…

Вероятно, до того, как девочки получила ожоги.

Женщина начинает плакать. Я хочу обнять ее, успокоить, пообещать, что смогу сделать все, что от меня зависит. Но не могу.

— Отойдите, пожалуйста, в сторону, — произносит охрана. — У вас нет права находиться здесь. Как вы сюда попали? Сюда пропускают только по специальным пропускам.

Они всегда просачиваются, проталкиваются, прорываются. У них еще есть надежда, а ради нее они готовы на все.

— Прошу вас! — кричит женщина. — Вы с мужем сделали столько хорошего! Помогите!

Ее уводят, но папка остается в моих руках. Она смогла. Ее я и протягиваю подошедшей помощнице.

— Проверь и внеси в реестр.

— Всех ведь не спасешь, — вздыхает она.

— Давай без советов, Лидия. Сергей уже приехал?

— Еще нет.

Это не похоже на моего мужа. Он никогда не опаздывает.

Телефон дребезжит в сумочке. Наверное, это Сергей. Но поперек экрана, когда я стискиваю телефон пальцами, горит сообщение:

«Посмотри налево».

Не могу поверить в его наглость.

Оборачиваюсь так резко, что кофейная гуща выплескивается мне на блузу. Черт!

Сам приехал! Нашел! Да еще и сунулся туда, где в любой момент может появиться его отец! После того, как я ему сказала, чтобы не смел ни на что надеяться, он все равно не оставил меня в покое.

— Я помогу! — подрывается Лидия. — Принесу вам запасную!

Но я уже собрана, хотя все еще в шоке.

— Все в порядке, Лидия, не надо. Я помню, где кабинет. Отлучусь на пару минут, и сама приведу себя в порядок.

Амбал Валера смотрит с неодобрением, но я делаю охраннику знак, чтобы оставался на месте. Протягиваю Лидии чашку, прячу телефон обратно в сумочку и очень стараюсь идти так, чтобы не чеканить каждый шаг.

Я его убью. Точно убью.

Он не должен был здесь появляться!

Мы вообще больше никогда не должны были видеться!

Но Тимур стоит за ограждением, широко расставив ноги и зацепив большие пальцы за ремень джинсов. Прожигает лукавым взглядом.

Еще и улыбается.

— Что ты здесь делаешь? — цежу сквозь зубы, равняясь с ним.

— У нас появился очень весомый повод поговорить, Божья коровка. Вижу по твоему грозному виду, что ты мне совсем не рада. Но поверь, я бы не стал навязываться… Хотя нет, вру. Обязательно стал бы.

Жестом фокусника выуживает из кармана карточку-пропуск и держит ее двумя пальцами. Карточка выписана на имя Сергея.

— Отец забыл. И вот я здесь.

Так вот почему он задерживается.

Но как он отдал эту карту Тимуру? И что у него с лицом? В любом случае, муж может появиться здесь с минуту на минуту, потому что такого, как он, пропустят и без пригласительного. И если он увидит, то мне не удастся объяснить наше милое общение с Тимуром.

— Ксения Михайловна! — доносится откуда-то издали.

Черт! Не сейчас.

— За мной. Быстро! — бросаю, не оборачиваясь.

Тимур, хотя хромает, передвигается по скользкому мрамору куда быстрее, чем я на своих каблуках. Показываю, как добраться до комнаты, которую нам выделили для индивидуальных консультаций. Их мы уже проводили с утра и, очевидно, на нее и не попала мама Светы.

Удивительно, но я хорошо запоминаю только имена детей, которым нужна помощь.

Дверь отрезает нас от навязчивого преследования. Я перевожу дух и уже быстрее и без помощи Тимура иду по застеленному дорожкой коридору. Распахиваю дверь нужного кабинета и пропускаю его первым. Закрываю дверь на замок и перевожу дух. Выхватываю свежую бутылку воды и делаю большой глоток.

Все это время Тимур смотрит на меня, как кот на воробья.

— Итак, — складываю руки на груди. Даже не сажусь, чтобы не думал, что у меня для него полно свободного времени. — Что тебя привело ко мне?

Он морщится.

— Соизволите говорить человеческим языком, барыня Ксения Михайловна, а то от официоза у меня уже изжога.

— Да скажи же ты, зачем приехал! — рявкаю я.

— Ко мне сегодня приезжал отец.

Я каменею.

— Сергей приезжал к тебе в интернат?!

— Полтора часа назад. Но мы не смогли договориться, и он в итоге… потерял пригласительный. Я его на ковре потом увидел.

— Вот так вот взял и потерял. А что у тебя с губой, кстати? И что он спрашивал у тебя?

Тимур коснулся запекшейся на губи крови.

— Да так… Он спросил, правда ли, что ты приезжала ко мне? Ты говорила ему, что ездила ко мне?

— Нет.

Мы оба хорошо знали, что это очень, очень плохо.

— Так это… Он тебя ударил?

— Я сказал, что ты была у меня, — продолжал Тимур, игнорируя мой вопрос, — но не сказал, что было это дважды. Я решил, что совсем врать и все отрицать не стоит. Он не спрашивал прямо, как будто просто проверял мою реакцию, не знаю, как объяснить правильно… И потом, когда я нашел этот пригласительный, то решил, что ты обязательно должна узнать об этом.

— Я поняла. Знаю, как твой отец умеет узнавать то, что ему нужно. Ты рассказал ему про курсы, на которые я тебя записала?

— Нет.

— И про то, что я была у тебя дважды, точно не сказал?

— Точно. Я же не совсем дурак, Божья Коровка, чтобы говорить ему правду.

Внутренности скованы плохим предчувствием. От кого Сергей мог узнать? Кто рассказал ему и что делать, если он уже и так знал про два визита, а Тимур подтвердил только один?

В голове вертится сотня вопросов, но вслух я почему-то произношу только один:

— Тимур, а как так вышло, что у тебя другая фамилия?

— Мама говорила, что так будет проще не привлекать внимание журналистов.

— И все?

— А что еще? Я как-то давно привык, что у отца другая, громкая фамилия, которую на каждом углу знают. Мне моя не мешает. Думаешь, из интерната кто-то ему настучал?

Прочищаю горло прежде, чем заговорить снова:

— Пока не знаю… Послушай, все, что было между нами, это… Было ошибкой. И я очень дорого за нее заплачу, если Сергей обо всем узнает. Я не знаю, что могу предложить за твое молчание, разве что…

— За мое молчание? — шипит он. — Решила, что можешь заткнуть мне рот отцовскими же деньгами?!

— В твоем положении глупо от них отказываться! А то заладил, что ты в них не нуждаешься!

— Да почему вы все думаете, что именно деньги решают все?

На миг прикрыв глаза, вспоминаю ту измученную женщину в холле. Тимур не сталкивался с чужой болью так часто, как я, чтобы понять, что именно деньги и решают все.

— Тебе не понять. Ты, как сыр в масле катаешься всю свою жизнь, а теперь зачем-то строишь из себя благородного рыцаря, готового голодать и терпеть лишения. При этом у тебя по-прежнему хватает денег на счету, которые ты можешь в любой момент снять!

— Да не нужны мне ваши бабки! Ни от него и уж тем более не от тебя!

— Ори еще громче, Тимур! А то твой отец, наверное, как раз приехал и еще не все расслышал.

Тимур вдруг надвигается на меня большой, рассерженной тучей.

— Как же ты меня бесишь, Божья Коровка! — цедит он. — Своей вот этой маской. Неприступная железная леди без тени эмоций. Сухая и жесткая, как палка! Тебе самой не надоело притворяться?

— Да кто тебе сказал, что я притворяюсь? Это моя жизнь, Тимур! Я вот такая и есть, а не то, что ты там себе выдумал обо мне! Очнись! Вот она я, настоящая! И я очень хорошо знаю, как много значат деньги.

— Нет! Ты не такая!

— А вот и да! Я меркантильная и расчетливая, фригидная сука! И не могу получать удовольствие в постели и не понимаю, зачем людям секс! Даже с тобой!

— Даже со мной? — он приподнимает одну бровь. — Ты сейчас кому врешь? Мне или себе?

— Я вообще не вру!

— Еще как врешь, Божья Коровка. У тебя румянец на щеках… И дыхание сбилось.

Он вдруг касается моей скулы указательным пальцем и ведет ниже, до самого выреза испорченной блузы. Дергает ткань на себя, не заботясь о пуговицах, и после касается кожи на правой груди как раз поверх кружева бюстгальтера.

— Как быстро бьется твое бесчувственное сердце. И мурашки вот эти… Конечно, это говорит только о том, какая ты фригидная. И что тебе не нужен секс. Особенно со мной, да?…

— Что ты делаешь?

Его руки ложатся мне на бедра, пальцы правой руки находят молнию.

— Да выглядит все это, прямо скажу, неубедительно, но у тебя еще есть последний шанс сделать так, чтобы я тебе поверил. А если поверю, то и отстану от тебя навсегда. Ты ведь этого хочешь, да? Чтобы я свалил и не мешал тебе наслаждаться твоей меркантильной жизнью.

Не могу говорить. Не могу сказать, как он все опять неправильно понял.

— Знаешь, какой это способ?

Не могу говорить, сил хватает только качнуть головой. И вообще-то, это было «нет и знать не хочу», но Тимур резко стягивает с меня брюки, а я все еще слишком ошалевшая от того, куда свернула кривая этого разговора.

Это какая-то врожденная суперспособность? Почему за считанные минуты, как мы оказались один на один, на мне опять практически нет одежды?

— Говоришь, что не хочешь меня, Божья Коровка?

Он смотрит мне в глаза, и я очень стараюсь их не закатить, потому что эти самодовольные вопросы до чертиков надоели.

Но в этот момент он отводит мои трусики в сторону.

Прикусываю губу, а по венам уже растекается предвкушение.

— Ты самая идеальная женщина, которую я когда-либо встречал, но еще ты, черт бы тебя побрал, патологическая лгунья! Ты мокрая, Ксень. Совершенно и абсолютно мокрая, но зачем-то продолжаешь лгать мне.

Переступаю с ноги на ногу, по-прежнему глядя в его темно-серые глаза. Пытаюсь сохранить хоть какие-то остатки достоинства, когда его пальцы уже движутся во мне.

— Я не должна хотеть тебя.

Да, вот так правильнее.

— Я тоже не должен, — легко соглашается он. — Но я больше не могу сопротивляться, я уже говорил. Не мог раньше и тем более не могу сейчас. Мне не забыть того, что у нас было. Так что не ври мне больше, Божья Коровка. Хотя не ты. Хватит с меня лжи.

Всхлипываю, потому что едва стою на ногах. Он не убрал руку. Так и дразнит, нагнетая возбуждение. Кажется, я снова слышу, как хлюпает у меня, черт возьми, между ног. Цепляюсь за его плечо, чтобы устоять на ногах. И при этом понимаю, что сама же шире расставляю бедра, насколько позволяют спущенные до колен брюки.

— Прекрати отталкивать меня, потому что я знаю, какая ты можешь быть… Страстная. Горячая. Отзывчивая. И ты вся дрожишь, когда я делаю вот так, — он присоединяет второй палец.

Это не я… Это не может быть про меня.

— Это ты, — горячо отзывается он, потому что я сказала это вслух. — Это все о тебе. А еще ты красивая, и почти голая, но еще не очень довольная. А я хочу тебя увидеть снова, как тогда. С пьяной улыбкой и растрепанными волосами. Без косметики и верхом на мне. Или подо мной. С моим членом во рту. Или в руках.

— Этого не было, — хрипло отзываюсь я.

— Знаю, но вдруг мне повезет?

Мои щеки пылают. Или это я сама горю с головы до ног?

Он улыбается, когда отвечает на мой поцелуй, — и это единственный способ заставить его замолчать.

Поцелуй отключает мое сознание. Я перестаю анализировать каждое мгновение и растворяюсь в его прикосновениях, как сахарная вата в горячем чае. Нависая надо мной, этот большой мужчина ни капли меня не пугает. Скорее наоборот. Я наслаждаюсь тем, какой хрупкой ощущаю себя в его объятиях, с какой бережливой нежностью его сильные руки касаются моего тела.

Больше ничего не имеет значения. Только его пальцы во мне. Тугая пружина сжимается все сильнее, я стону в его рот, ногтями царапая ткань футболки. Хочу коснуться его, ощутить, как между нашими телами исчезнут последние преграды. Отрываюсь от его губ только на мгновение, чтобы закатать до груди футболку. Тимур срывает ее с себя за секунду, но даже этот миг кажется вечностью. Без его рук я сама не своя, и я стону слишком громко, когда он, окончательно избавив меня от брюк, возвращает пальцы обратно.

Тимур набрасывается на мои губы, заглушая всхлипы и стоны. Больно вжимает в стену напротив, подхватывая под бедра, и я сразу же скрещиваю лодыжки у него на талии. Так разница в росте никак не ощущается, и я целую его с еще большим азартом, поскольку теперь мы на равных. Больше нет ничего, что может помешать нам. За пределами этой комнаты даже мира больше нет. Все сгорело в пламени, которое охватило меня с головы до ног.

Порочно-влажный звук первого удара бедер сводит меня с ума. Я вскрикиваю, вытягиваясь в его руках. Пальцы ног поджимаются, и я снова зарываюсь в его волосы. Тяну за жесткие непослушные локоны, словно подгоняя его. Жестче и быстрее. Сейчас.

Он подчиняется. Как настроенный камертон, отзывается на мольбу моего тела. Впечатывает в стену сильнее, погружается до упора и дает мне то, о чем я столько времени мечтала, пока была без него.

Судорога оргазма катком проходится по телу, выгибает дугой даже, несмотря на тяжелого Тимура, который вжимается в меня. Вижу, как дергается его кадык, как он сглатывает и запрокидывает голову, словно мой оргазм ощущается им как собственный.

Он жмурится, не прекращая вращать и двигать бедрами. Множа мои и без того одуряющие ощущения, которые огненными волнами расходятся по телу. Я отпускаю его волосы, потому что понимаю, что сжимала их слишком сильно, но он внезапно возвращает мою руку обратно себе на затылок.

— Мне нравится.

Я провожу по коже головы ногтями, и он стонет от восторга. Едва уловимым движением задевая какие-то очень приятные точки внутри меня, и я отвечаю ему тем же.

От моего стона глаза Тимура расширяются. Он смотрит на меня, слишком пристально, жадно, с восторгом, припадает к моим губам, но тут же отстраняется и глухо стонет.

Замедляется, бьет бедрами сильнее и замирает.

Я снова вижу его так близко в момент оргазма. До чего красивым становится его лицо. Он не хмурится и не кривится. Черты его лица расслаблены. Крупные губы приоткрыты. Будь я скульптором, попыталась бы запечатлеть. Заставила бы кончать для меня бесконечное множество раз, чтобы потом эгоистично им любоваться.

Он перехватывает мой взгляд.

В стальных глазах Тимура разлита нежность, мягкость и радость. Впервые я смотрю на него при хорошем освещении, и теперь вижу даже зеленоватую радужку и темные вкрапления.

Вдруг большим пальцем он давит на мою нижнюю губу и размазывает по щеке оставшуюся помаду. А после удовлетворенно кивает.

— Вот теперь точно похоже, что тебя только что хорошо оттрахали.

Хочу врезать ему по самодовольной физиономии и объяснить, что не собираюсь терпеть его пошлости, но в этот момент раздается стук в дверь.