Глава 22

Тагир

Паркуюсь у больницы, выхожу из автомобиля и смотрю на вход светлого здания. Динар спускается с лестницы, спешит ко мне, здоровается за обе руки, протягивая ладони в знак уважения.

– Спокойно?

– Да, господин Тагир. Парни охраняют вход в палату круглосуточно. Вот только… – заминается, чешет затылок. – Госпожа Перизат отказывается уезжать, хочет быть рядом с дочерью.

Стискиваю челюсти. Зря вчера разрешил ей навестить Наилю, извела своими просьбами. Эта семейка уже по горло мне осточертела, только проблемы доставляет.

– Отвезите ее в дом. Будет сопротивляться, силой, – киваю и захожу внутрь.

– Это невозможно. Господин Ахмет выгнал ее из дома на родину, – докладывает Динар, идя рядом.

Шайтан! Только этого мне не хватало!

– Так пусть едет, почему она всё еще здесь? – спрашиваю уже раздраженно.

Своих забот валом, еще не хватало вмешиваться в чужие семейные разборки. Не развелся с ней Ахмет, и ладно. Направляюсь к охраняемой палате. Со стороны кажется, что защищают важную персону, но никто из посетителей не знает, что это больницу охраняют от Наили и ее непредсказуемых действий.

Подхожу и вижу, как вскакивает с лавки Перизат, выглядит неопрятно, словно ночевала здесь же. Впрочем, может, так и есть.

– Тагир! – восклицает, тянется руками ко мне. – Прошу тебя, разреши быть рядом с дочкой, поговори с Ахметом.

– Перизат, – киваю, вынужденно останавливаясь у дверей палаты. – Вмешиваться в дела чужой семьи и вставать между мужем и женой не в моих правилах.

Сжимаю зубы, хмурюсь, не нужны мне посторонние сейчас рядом, пусть уезжает.

– Но как же так? Ахмет прогнал меня на родину, но я так нужна своей дочке сейчас, – качает головой, смотрит жалобно, молитвенно сложив ладони перед собой, но мне нечем ее обрадовать.

– Повторяться не буду. Слово мужа – закон. Раз выгнал на родину, значит, езжай, – смотрю на нее с пристрастием, подозревая, что Наиля переняла черты характера от этой женщины. Впитала их с кровью. Мнимо тихая, а на деле истеричная особа.

– Тогда я лягу на ступенях больницы и буду просить милостыню! Пусть люди видят, что женщина из почитаемой семьи позорит ее! – шипя и брызгая слюной, швыряет в меня угрозу, так сильно похожая сейчас на дочь, что омерзение прокатывается по коже колючим ознобом.

– Динар, – подзываю охранника, который стоит чуть поодаль. – Пусть госпоже Перизат вколют успокоительное. Она так сильно переживает за дочь, что у нее истерика. Как думаешь, в психиатрических клиниках есть семейные палаты?

И больше не теряя времени, толкаю дверь внутрь, оставляя женщину за пределами палаты. Слышу невнятные крики, но они быстро стихают.

Наиля морщится, поворачивая голову, а когда замечает меня, сразу же привстает, чуть распахивая рубашку, словно демонстрируя свое богатство. Даже в больничной сорочке пытается быть красивой. Просила через Динара доставить ей платья, но я отказал, нет желания потакать ее женским глупостям. На тумбочке зеркало и косметика. Ясно. Прихорашивалась. Только одно на уме у этой пустоголовой, но хитрой куклы.

– Тагир! – сияет, вскакивая и делая шаг ко мне. – Ты пришел. Ну как, выиграл наш конь?

Наклоняю голову набок и стопорюсь на месте, внимательно вглядываясь в глаза всё еще моей жены. Своим вопросом сбила с толку.

– Ты о чем? – дергаю губой, раздражаясь от ее лишних бесполезных телодвижений.

Будь здесь на ее месте Ясмина, я бы подошел и вдохнул аромат ее волос и слушал бы любое щебетание, лишь бы она говорила и говорила…

– Мы не виделись с ипподрома, я успела соскучиться, – обиженно надувает губы, отвлекая от моих фантазий.

Видимо, глаза мои заволокло мечтательной пеленой, раз Наиля приняла это на свой счет, по ее накрашенным губам заструилась победная улыбка.

– Хорошо, что ты сама затронула эту тему, Наиля, – поджимаю губы, но не подхожу слишком близко, не хочу ее касаний, а она не удержится, вцепится клещом.

И она четко считывает мой взгляд. Увидев суровое выражение моего лица, отступает и приседает на кровать.

– Как Ясмина? Так ужасно, что нас кто-то толкнул, мы ведь могли умереть, затоптанные копытами лошадей, такая трагичная смерть, – театрально положила на лоб тыльную сторону ладони, запрокинула голову.

Стискиваю кулаки, только представив, что могло произойти из-за этой змеи.

– Я в курсе, что это ты толкнула Ясмину. Не разыгрывай комедию, Наиля, – цежу сквозь зубы, наблюдая за ее актерской игрой.

– Не понимаю, о чем ты, – невинный голосок мог обмануть кого угодно, но только не меня.

– Камеры видеонаблюдения в общественном месте не просто так устанавливают, Айдарова, – улыбаюсь, но блефую.

Они оказались нерабочими, бутафорией. Но ее лицо бледнеет, вот только и она слишком многое поставила на кон, чтобы вот так просто сдаться.

– Они врут, я… Я… – растерянно оглядывается, придумать ничего не может так быстро.

А затем замирает в ступоре, видимо, расслышав, как я ее назвал. Добрачной, немужней фамилией. В глазах поселяется страх. Верно, ты правильно всё поняла, Наиля. Больше никогда никто не назовет тебя Юсуповой.

– Я, видимо, слишком много тебе позволял все эти годы, раз ты решила, что можешь безнаказанно обижать Ясмину, – качаю головой, холодно глядя на первую жену.

Ту, что испоганила мне всю жизнь. Впрочем, это только твоя вина, Тагир, неси ответственность за свои решения.

– Почему она значит для тебя больше? Я с тобой восемь лет, Тагир, а она пришла на всё готовое и желает избавиться от меня! Разве она поддерживала тебя, желала успехов? Она привечала твоих бизнес-партнеров, желала родить тебе наследника? Она тебя не любит! – даже слезы у Наили ненастоящие, наигранные, за все эти восемь лет наловчилась получше всяких актрис драматического кино.

– Я не буду тебя бить, хотя стоило бы, – говорю то, что ее мало трогает. Кажется, готова принять с моей руки даже яд. Бьет значит любит? Так она считает? – Как только тебя выпишут, психиатрическая клиника готова принять нового постояльца. У тебя провалы в памяти. Ты противоречишь сама себе. Это ненормально. Ты хоть слышишь себя? Женщина, которая хочет родить, не принимает противозачаточные, пусть тобой занимаются отныне специализированные врачи.

– Если я пройду лечение, ты же меня простишь? – делает просящие глаза, смотрит с надеждой. – И всё будет как прежде?

Чувство, словно я нахожусь в вакууме и не могу достучаться до ее разума, пугает. Передо мной сейчас далеко не здоровый человек. Больной. Душевно и морально.

– Ты покушалась на жизнь моей Ясмины, Наиля. Дважды! Думала, я не узнаю, что ты хотела убить Ясмину и моего ребенка?! Надеялась, спущу это с рук? – рычу, мечтая ее придушить, но держусь ради будущего с луной моего сердца. – Лучше не зли меня. Место тебе в тюрьме, но я вижу, что ты нездорова, считай это моими отступными. Вылечишься, тебя отправят на родину доживать свой век. Но никогда больше не приближайся к моей семье.

– А кто твоя семья, Тагир? Ясмина? – нижняя губа дрожит, она продолжает отыгрывать роль сирой и убогой, всеми обиженной маленькой девочки. – Да она…

Не знаю, что Наиля хочет сказать. Раскрываю всё это время стиснутый кулак и показываю ей.

– Не узнаешь? – холодно спрашиваю, тщательно отслеживая каждую эмоцию на ее восковом лице.

Она затыкается, испуганно сглатывает, берет себя быстро в руки.

– Это… Кулон. Это мое, Тагир, отдай! – даже голос повышает, жадно смотря на лунное украшение, которое так дорого моему сердцу.

Больше, чем всё богатство мира. Больше, чем она может себе представить.

– Ты осквернила в моей жизни всё, чем я дорожил, – стискиваю челюсти, чувствуя, как напряжены скулы. – Отравила воду, которую я пью каждый день, обдала смрадом воспоминания, которыми я жил. Я думал, ты мое наказание от Аллаха за собственные грехи, а ты оказалась обычной воровкой.

– Нет! – крикнула, по щекам ее потекли слезы. – Это она! Это Ясмина воровка! Она украла у меня всё! Тебя! Твою любовь! Даже кулон… Это должен был быть мой кулон! Ты должен был подарить его мне! Ты мой, Тагир, мой!

Глаза у нее стали выпученными, рот искривлен, Наиля стала хныкать, прижимая руки к груди, кидая взгляды то на меня, то на украшение.

– Ты больна, – поджал губы и засунул подвеску в карман.

Ясмина больше не сможет надеть мой подарок. Он безнадежно испорчен гнилым дыханием этой женщины. Но и выкинуть то, что символизировало мою любовь, выше моих сил. Что ж. Настало время вырваться из оков чужого плена…

– Талак! – произношу роковое слово, значение которых Наиле ясно как день. Не жалею ее, добавляя: – Ты не получишь ничего, что было предусмотрено брачным контрактом. До этого момента я еще думал оставить ли тебе что-то, но теперь не сомневаюсь. Такие, как ты, должны гнить в яме, вырытой собственными руками. Как это сделала ты.

– Ты не посмеешь! Я свяжусь с твоими родителями, Тагир! – верещит Наиля, ударяя кулаком по груди несколько раз и проливая слезы.

– Надеешься, что встанут на твою сторону? – презрительно дергаю губой. – Не обольщайся, они примут мою волю, хотят того или нет.

Может, зря я не сказал им с самого начала, какое гнилое у нее нутро, и чем она держала меня возле себя столько лет.

– Это ты ошибаешься, Тагир, – прищуривается, словно знает что-то, о чем пока не в курсе я сам. – Твоя мать всегда будет на моей стороне. Всегда…

– Талак, – добавляю суровее, еще сильнее сгущая обстановку.

Ее зрачки начинают тревожно бегать из стороны в сторону, она приподнимается, часто дышит.

– Тогда я… – сужает глаза, и мы оба знаем, что собирается сказать: – Заявлю в полицию, кто убил Аслана.

– Хочешь засадить меня в тюрьму? – усмехаюсь, видя ее злое лицо.

Но на этот раз чувствую себя свободным, нет того страха, что был восемь лет назад.

– Не притворяйся, Тагир. Мы оба знаем, что не ты убил брата Ясмины.

Снова ее козырь, о котором я не смог сказать ни отцу, ни матери. Не стоит им волноваться из-за этой мрази.

– Заткнись! – рычу, дергаюсь и хватаю одной рукой за ворот ее рубашки. – Только пикни, никто тебе не поверит.

– Ой ли? – усмехается эта гюрза.

Выдыхаю, отпускаю, отталкивая ее спиной к стенке.

– Даю тебе шанс одуматься, – цежу сквозь стиснутые челюсти. – Психиатр выдал заключение по твоему состоянию. Никто не поверит бредням пациентки Кащенко.

Она от моих слов дергается, будто не верит, что я поступлю так с ней.

– Мне, может, и не поверит, а неоспоримому доказательству очень даже! – вскидывает голову, обжигая меня яростью взгляда, усмехается зло, победно.

Но на это у меня уже есть ответ.

– Уверена, что надежно спрятали его с отцом? – говорю о том, о чем знаем мы оба. О рычаге давления, которым Наиля восемь лет держала меня на поводке. О причине, по которой я заключил этот брак. О том, что было в руках Наили и ее отца.

Она меняется в лице, хватается ногтями за щеки, сильно растопырив пальцы, будто хочет расцарапать себе лицо или содрать кожу.

– Ты не мог его найти! Не мог! – трясет головой.

– Вы с отцом потеряли бдительность, почуяли мнимую власть, верно? – усмехаюсь, закидываю удочку. Иду ва-банк: – Правильно говорят: если хочешь что-то спрятать в надежном месте, спрячь это под самым носом.

Наиля теряет дар речи, только сипит, выведенная на чистую воду. А я чувствую, как тугая удавка на шее заметно слабеет. Первый вдох свободной жизни дается с трудом. Но это пока.

– И не советую дергаться. Как только придут результаты экспертизы рубашки Аслана из лаборатории, будь уверена, я уничтожу тебя и твою семью, если ты откроешь свою гнилую пасть, – наклоняюсь и цежу прямо в лицо. – Сама в тюрьму сядешь за подстрекательство к убийству.

Наиля застывает, на ее лице отчетливый страх, даже больше – первобытный ужас.

– Т-ты… Что ты сделал? – хрипит, отодвигаясь и обхватывая себя руками, даже плакать от испуга перестает, словно от результатов зависит ее жизнь.

Чувство западни, что все эти годы довлело надо мной, стало отпускать, впервые за восемь лет. То, чего я добивался, решилось так просто, стоило лишь сделать то, о чем я всё это время мечтал. Пусть болтает, но после собранных доказательств о ее регулярных издевательствах над прислугой, которая даст показания, стоит лишь надавить. Не зря дал приказ охране установить камеры видеонаблюдения дома сразу же после происшествия на ипподроме.

Много чего узнал и о махинациях ее отца, которые он уже провернул с некоторыми родственниками, что собирался сделать и с оливковыми рощами, которые я желал оставить в наследство сыну, нашему с Ясминой ребенку. И о самом важном тоже узнал. Реакция Наили была красноречивой, значит, я был прав, считая, что Ахмет припрятал на чердаке то, чем они шантажировали меня эти годы. Что ж, гиены сами вскроют свои гнилые тайны.

– Талак! – ставлю точку в нашем разговоре и разворачиваюсь к выходу.

Слышу ее крики и проклятия, перемежающиеся плачем и задыхающимися всхлипами.

Выхожу из больницы и вижу пропущенный звонок с офиса. Заниматься бизнесом нет никаких сил, сейчас все мысли только о Ясмине, но есть вопросы, которые требуют моего решения. Стоило ли вообще покупать компанию Ясмины, раз она отвлекает меня от самого главного в моей жизни.

Заеду на работу, а вечером, как только будут готовы результаты экспертизы, заберу их и поеду домой. Ахмету в моем доме делать больше нечего. Впрочем, теперь это не мой дом больше. Сразу же заберу Ясмину в новый, а этот… Как и желал, сожгу.