Глава 24

Тагир

Вижу, как падает тело Ясмины, словно в замедленной съемке. В последний момент успеваю подхватить ее на руки.

В комнате повисла тишина. Только мама бормотала что-то, пару раз я услышал имя сестры. “Малика, Малика…”

– Папа не в себе, не в себе, – стала лепетать Наиля. – У него белая горячка, вы что, не видите? Вы же не верите, что он мог такое сотворить, правда?

От ее голоса у меня пульсируют виски. Хочется пнуть эту псину, чтобы заткнулась и больше никогда не открывала свой поганый рот.

– Ты должна быть в больнице, тварь! – рычу при виде бывшей жены, с которой мне еще предстоит развестись по светским законам.

Наиля даже не вздрогнула, лишь сделала шаг назад и вздернула подбородок.

– Я п-позвонила твоим родителям, Тагир. Это неправильно так обращаться с женой, – подает голос Перизат, продолжая закрывать тело мужа собой.

Тот сидит на полу и смеется будто сумасшедший. Мама трясется, а отец обнимает ее плечи, но я вижу, как бугрятся на его шее вены. Они выглядят постаревшими, усталыми, потерянными.

Чувствую укол в сердце. Снова не справился. Куда смотрела охрана?!

Я должен был разобраться с Ахметом сам, родители не должны были приезжать и видеть всё это. Слишком сильное потрясение. И всё из-за змеи… Наили…

Поднимаю голову и вижу, как она пытается спрятаться за спину моего отца, но сейчас не в силах получить их защиту.

– Я дал ей талак, – захрипел, чувствуя, как внутри всё горит от ярости.

– Всё не так! Всё не так! – зашептала эта ненормальная, отойдя от всех и глядя на меня и Ясмину, прожигая луну моего сердца взглядом, полным ненависти.

– Пришли результаты экспертизы рубашки, – цежу сквозь зубы.

Отец и мать смотрят на меня. Вижу, как отцовские плечи напрягаются, а глаза прикрываются, не может теперь смотреть на меня. А мать… Бьется затылком о грудь отца, словно варится в собственном котле адских воспоминаний.

– Зачем… Зачем… – забормотала Наиля, словно сходя с ума. – Всё же было хорошо… Хорошо… Виновные наказаны… Да… Да…

Сгорбилась и стала пальцами оттягивать кожу щек, казалось, пытаясь разодрать себе лицо.

– Говори, что знаешь! – рычу, чувствуя, как чешутся руки схватить и ударить змею.

На Ахмета не смотрю. Чувствую, если кину туда взгляд, кинусь и убью его. Задушу. Удерживает лишь Ясмина, которая не приходит в себя.

– Ты не можешь меня прогнать! – засмеялась Наиля, обхватывая себя за живот, поглаживая его. – Теперь я ихдад! Ихдад! Ты не можешь теперь меня прогнать!

Морщусь, кладу Ясмину пока на кровать. По традициям, после талака выдерживается срок идды, равный трем менструациям, чтобы проверить, беременна ли женщина. Вот только мы оба знаем, что близости между нами не было давно. И сейчас она хватается за эту соломинку, чувствуя, как близок конец всему.

– Нет, – заверещала мама, услышав чужие слова. – Ты слышал, Рамазан? Чего ты молчишь? Ее отец…Он… А она… Не может она стать матерью нашего внука. Убью!

И кинулась к Наиле, растопырив пальцы, словно желая задушить ее голыми руками.

– Что, мама, и мне дадите те же травки, что дали для отравления Ясмины? Вы же всё о них знаете, правда? – прошипела эта змея, заставив меня замереть на месте и вскинуть голову на мать.

Она часто дышит и хватает Наилю за волосы, скидывая на нее всю злость и скопившееся напряжение. Плачет воем. На защиту дочери кидается Перизат, и три женщины вступают в схватку. Я отвлекаюсь, и именно этот момент выбирает отец. Прихожу в себя, когда слева раздается сипение.

Отец душит Ахмета, методично перекрывая ему кислород, сжав руки вокруг его шеи. Стою на месте, понимая, что еще чуть-чуть, и мир избавится от гнили, которую распространял вокруг себя Айдаров. Но когда его глаза закатываются, дергаюсь. Он не может умереть так легко. Мразь, опозорившая мою сестру, не уйдет из жизни тихо. Я проведу его семью через круги ада, опозорив на весь свет. Ни один пес не подаст им воды. И Ахмет Айдаров будет наблюдать за этим, и только после вздохнет в последний раз.

– Отец! – подхожу и кладу ему руку на плечо. – Мы сделаем всё по-нашему.

Проходит секунда, две. И руки отца разжимаются, он без сил опускается рядом, пнув лежащее тело Ахмета.

Перед глазами у меня пелена ярости. Сзади верещат женщины, отец сидит на полу, стискивая кулаки, костяшки у него в крови, по лицу текут слезы. Никогда не видел его таким убитым. Даже в те дни.

Вижу, что в проеме стоит охрана, не зная, что им можно предпринять.

– Ахмета вывести во двор. Охраняйте. Перизат и Наилю киньте в чулан. Еды до утра не давать, – беру себя в руки, отдаю приказы.

И они рассыпаются по комнате. Хватают женщин, выводят, несмотря на их крики и причитания. Волочат без уважения тело потерявшего сознание Ахмета. Как последнюю шваль. Он не тот, кто достоин уважения.

Беру на руки Ясмину и несу к себе в спальню.

– Фаина! – рычу, зная, что пронырливая служанка где-то рядом.

Не отсвечивает, но готова прийти на помощь, когда нужно.

– Да, господин Тагир, – раздается ее подобострастный голос.

– Вызови врача, он осмотрит мою жену, – холодно киваю ей, чтобы проследила, чтобы всё было сделано, как надо.

Охрана у двери стоит, понуро опустив головы. Знает, что когда я завершу разгребать дерьмо в доме, возьмусь за них. Не поздоровится всем, кто посмел допустить то, что под защитой моего дома случилась беда. Не рву их на части прямо сейчас только потому, что не случилось непоправимого.

Иду в гостиную на звук плача матери. Руки дрожат. Не могу унять дрожь, которая не отпускает тело. Захожу и прикрываю дверь. Вокруг тишина. Как будто все замерли в ожидании неминуемого конца. Слышны только шаги за дверью и звуки улицы.

– Я созвонился со старейшинами. Они ждут нас к утру, – глухой голос отца достигает слуха, но воспринимаю не сразу. Потом киваю.

– Хорошо.

Не смотрю на родителей, держащихся рядом, наблюдаю за омрачающейся погодой за окном. Накрапывает дождь, смывает следы занявшегося пожара. Его быстро потушили, но Ахмет отвлек охрану и подобрался к Ясмине близко…

– Господин Тагир, – дверь резко распахивается, и в комнату входит Динар, замирая на пороге и с опаской глядя на всхлипывающую маму.

Раньше бы он постучал и дождался разрешения войти, но случившиеся события стерли рамки приличий и сделали их ненужными. Сейчас всем не до церемоний.

– Разместили? – спросил равнодушно, но в душе был раздрай, стиснул кулаки. Не показал голосом творящегося внутри. Только так мог держаться.

Убеждаю себя, что Ахмет должен предстать перед старейшинами. Злюсь и ненавижу себя за то, что не предотвратил смерть Аслана. Всё должно было быть по-другому. Всё. Но прошлое не вернуть…

– Заперли в собачьей клетке, – доложил он. – Я выставил охрану, чтобы он не сбежал. Еще какие-нибудь поручения будут?

– Ступай, – покачал головой, отпуская, чтобы мы остались с семьей наедине.

Наиля с матерью заперты в чулане, но недолго им быть в этом доме. Она ошибается, если думает, что сможет быть ихдад. Возвращу домой с позором, с клеймом отверженной, дочерью убийцы и насильника. Впрочем, ни ей, ни Перизат завтра будет некуда возвращаться. Никто их там не будет больше ждать. А всё остальное – не проблема нашей семьи.

Пока Ахмета разместили в собачьем загоне, в котором я планировал завести бойцовских собак, он жив. Пусть переночует в таких условиях, он это заслужил. Это единственное, что спасает его от смерти прямо сейчас.

– Что с ним будет? – подала слабый голос мама, но на этот раз ее слезы не вспарывали мне грудную клетку, не трогали так сильно, как восемь лет назад. Именно они в свое время стали причиной трагедии.

Мне самому было тошно. Все эти восемь лет держать под боком тех, кто уничтожил дух нашего рода; тех, кто смеялся за нашими спинами и знал, что поставили нас на колени. Было уничтожено всё, что было мне дорого, из-за навета. Семья Ясмины потеряла сына, брата… А я… Заслужил это, стискиваю кулаки, зная, что не время жалеть себя.

– Пришла экспертиза рубашки, – проигнорировал ее вопрос и сказал то, что действительно важно. Повторил то, что они проигнорировали в прошлый раз. – На ней кровь Наили. Мы больше не будем скрывать ничего, мама.

В произнесенном не было нужды. Все в комнате уже знали, что Аслан Булатов не был виновен в преступлении, за которое был убит. Зверски и вероломно. Груз вины тяготил сердце, и я разрывался между чувством и верностью семье. Решение было только одно. Вину я возьму на себя.

– Я тебя спрашиваю, Тагир! – вдруг закричала мама, вскакивая с места. – Что будет с Ахметом? Почему он всё еще жив?

Застыл на месте, прикрыл глаза, потом повернулся к родителям, встречаясь лицом к лицу.

– Успокойся, Анель, – сурово произнес папа. – Мы сами разберемся. На этот раз будет сбор старейшин.

– Он не имеет права дышать, а вы, мужчины, только цепляетесь за стариков! – крикнула с надрывом мама, а затем замолчала и заговорила тише, стала переводить взгляд с меня на отца. – Никто ведь не знает, что он тут, правда? Вы должны поступить как мужчины, по нашим традициям! Почему он там, а вы здесь?!

– Успокойся, мама, – холодно осадил ее крики. – Ты уже наворотила делов.

Знаю, что не должен был так говорить. Но заноза в сердце и застарелая боль, вскрывшая кровоточащие раны, не давала здраво рассуждать.

– Что ты такое говоришь, Тагир? – зарычал отец, набычиваясь.

Я повернулся на выход, боковым зрением уловив движение, и вдруг увидел на пороге застывшую Ясмину. Вид у нее был слабый и болезненный. Под глазами залегли тени, руками она обхватила себя за плечи.

Повисла тишина. Мы все смотрели на нее, она на нас. Время будто замерло.

***

Прошлое

Наиля стояла напротив с горящими глазами, а я сжимал в руках пропитанную кровью рубашку. В ушах отзвук уличного шума, гул. Захожу в дом и хлопаю дверью. Иду к отцу, пока злость не захватила с головой.

– Сделаем экспертизу, – прикрыв глаза, отвечает мне он. – Врач приедет утром.

Грудная клетка его тяжело приподнималась, выдавая, как ему плохо и как он едва держит себя в руках.

– Завтра сбор старейшин. Мы решим всё, как положено, – качает головой отец, находится на грани.

Горе подкосило его. Малика была любимицей, папиной дочкой. А теперь для нас потеряны все ориентиры. Внутри только злость и желание мести.

– О чем вы говорите? – раздался вдруг голос матери, которая, шатаясь, держалась за косяк двери.

Мы с отцом переглянулись, он качнул головой.

– Иди к Малике, мама. Это мужские проблемы, – выдыхаю, слыша, как скрипят от натуги сжатые челюсти.

Вот только она не слушает, оседает на пол. Подхватываю, чувствуя, как от горя она похудела, стала совсем пушинкой. Мне бы зайти к сестре, но внутри всё разъедает кислотой. Это моя вина. Не уследил. Допустил такое.

– Это был Аслан?

Застыл, ощущая, как напряглось тело матери. Услышала наш разговор.

– Еще неизвестно, – пытался держаться отец, но голос прерывался, звучал надорванно. – Завтра узнаем.

– Это точно он. Да-да, – мама забормотала и стала раскачиваться на диване. – А всё ты, Ахмет. Всё из-за твоего калыма! Ты! Ты!

Вдруг кинулась на него с кулаками, и папа прикрыл глаза, позволяя ей бить себя. Я отвернулся, не в силах смотреть на ее истерику, сгорбленную спину отца.

Силы ее начали иссякать, и плач, переходящий в вой, стал утихать.

– Ты нужна нашей дочери, родная. Иди, – просипел отец.

Я вышел из комнаты, желая подышать свежим воздухом. Сегодня день, который навсегда изменит наши жизни. А когда вошел обратно, увидел маму, которая заваривала чай.

– Малике нужно успокоиться, – слабо улыбнулась она, насыпала заварку.

– Налей мне тоже, мам, – подошел ближе.

– Нет! – вдруг отшатнулась и ударила меня по руке. Затем посмотрела на мое полное недоумения лицо. – Здесь мало. Малике нужнее.

Поставила всё на поднос и унесла, а я смотрел ей вслед, видя лишь напряженную спину. Странно…

Я не мог найти себе места. Бродил из угла в угол, желая, чтобы время шло быстрее. Не стоило оставаться в глухой деревне, даже если это родной дом. Давно нужно было вывезти семью в город. Может, и не случилось бы этой беды с нами…

– Где ружье, Тагир? – вдруг раздался окрик отца по всему дому.

Поднял голову, наблюдая, как он спускается быстро вниз по лестнице.

– Я его не трогал, – ответил.

Мы просверлили друг друга взглядами, кинулись к комнате Малики, но матери там не было.

– Она пошла к Булатовым, – просипел, чувствуя тревогу.

Там Ясмина. Если что-то случится… Никогда себе этого не прощу.

Мы сели в машину, но внутри у меня скручивался узлом первобытный ужас. Ехали на пределе скорости, но я чувствовал, что опаздываем. А затем раздался выстрел.

– Из леса, – прохрипел отец, и я свернул в чащу.

Что ты наделала, мама?