Глава 25

Ясмина

На короткий миг я провалилась в забытье, наполненное смутными образами и неясными криками. Очнулась и обнаружила себя в постели на смятых простынях. Оторопь охватила тело, никак не могла согреться, дышала на ладони, и казалось, я на леднике, дрейфую в безбрежном океане без надежды на спасение.

Только праведный гнев и желание получить справедливое возмездие подняли меня на ноги. Двигалась по стенам и шла на звуки мимо охраны, которая не спускала глаз и держала в поле зрения. Глухие голоса Тагира и его родителей заставили остановиться. Определить меру ненависти к этим людям было невозможно. Она зашкаливала, не имея никаких пределов.

Вошла в комнату и видела лишь его – Тагира Юсупова.

Тысячу раз пожалела о том, что узнала его, полюбила, впустила в свое сердце и душу, что верила ему. Как танком, проехался по моей жизни. Железными острыми гусеницами вспорол грудную клетку и выворотил наружу внутренности.

Так и хожу все эти годы – неживая, едва дышащая. Дышу только ради того мига, когда смогу восстановить честь своей семьи.

Только она важна, и потому сейчас на моих устах формируется четкое требование:

– Когда будет восстановлено честное имя моего брата?

Тагир подается ко мне, его лицо искажено непонятными мне чувствами, до которых мне, впрочем, нет дела. Отступаю на шаг назад. Игнорирую стрелы неприязни, пущенные в меня родителями Юсупова.

– Утром мы выезжаем на родину, чтобы предстать перед судом старейшин.

Слова, которые должна была услышать восемь лет назад. Праведный суд не состоялся, и мы были изгнаны, долгие годы жили в позоре. Что с того, что Аслан будет оправдан? Его имя очистится от скверны, но он не встанет из могилы. Его убийца должен быть наказан.

– Кто ответит за убийство моего брата?

Рядом вскрикнула Анель, я повела головой, глядя в глаза женщины, так остро отреагировавшей на мои слова. Потом поняла причину ее страха, когда Тагир шагнул вперед и встал на колени, подняв на меня взгляд.

– Я отвечу за убийство Аслана.

– Нет, сынок! – кинулась к нему мать.

Смотрела поверх ее головы, читая в глазах Юсупова раскаяние и готовность сложить голову на плаху. Но моя душа молчала. Ничего не дрогнуло, ничего не всколыхнулось. Ничто не имело значения. Я получила его раскаяние и увидела готовность понести кару, но только слишком поздно. Ничего и никого не вернуть.

– Уймись, Анель! – вступил в разговор Рамазан Юсупов, обхватил жену и оттащил в сторону, а Тагир продолжал стоять передо мной на коленях и не спускать глаз.

– Ненавижу тебя! – выкрикнула ему в лицо и плюнула.

Плевок достиг его щеки, но он даже не дернулся. Терпел и не стирал влагу с кожи, просто застыл на месте и ждал дальнейших слов.

– Вы должны вернуть всё, что отобрали у нас. Буду рада, когда ты сгниешь в тюрьме, Тагир Юсупов, – ощерилась, говоря свои требования, и увидела, как дернулся Тагир напротив. Сжал зубы, вена на лбу вздулась, губы побелели. – Я требую талак!

От моих слов он дернулся, словно я ударила его острием кинжала, распорола грудную клетку и вынула израненное сердце. А внутри у меня тлела лишь боль.

Наблюдать крах поверженного врага было отрадно. Возмездие оказалось горько-сладким, но сейчас я смаковала это чувство, перекатывая на языке, как сладкий, но смертельный яд.

Я никогда не считала себя праведницей и сейчас желала кары всем тем, из-за кого пострадала наша семья, и при этом не испытывала угрызений совести. Пусть сдохнут, пусть сгниют на нарах, пусть плачут кровавыми слезами. Заслужили.

– Не докажешь, что он убил! Не докажешь! – кинулась ко мне Анель, обжигая яростным взглядом, муж удержал, снова отволок в сторону и долго что-то говорил на ухо, а Тагир поднялся, заставив меня снова испытать воздействие своей стати и мощи.

Коленопреклоненным было его проще ненавидеть. Сейчас он возвышался надо мной, нависал сверху и прожигал взглядом.

– Если ты беременна, на ребенка и так будет переписано всё мое имущество.

– Моему ребенку не нужен отец-преступник, который лишил его дяди! – вскинула раненно, прижав руки к животу. Замотала головой и снова сделала шаг назад, да только там была стена, не позволяющая уйти из этой комнаты.

Анель снова вскрикнула, словно каждый раз, когда я называла ее сына убийцей, вонзала кинжал в ее сердце.

– Я не позволю своему ребенку прозябать в нищете! Уйми свою гордость, Булатова! – грозно пророкотал Тагир, давя взглядом.

– Гордость? – усмехнулась, снова ощутив горечь. – Ты давно ее отобрал, Тагир Юсупов. Оставь мне хотя бы достоинство. Отпусти с миром. Не хочу иметь ничего общего с вашей семьей.

Говорила и верила в свои слова. Уеду, к тетке уеду. Нет у меня семьи. Даже если примут обратно, когда вернусь с вестями о том, что очистила имя брата от клеветы, всё равно не простят за самоуправство и методы, которыми я этого достигла. Но я выживу! Не нужны мне деньги Тагира!

– Ты не заберешь нашего внука! Можешь уходить, но это сын моего Тагира! Мы сами его воспитаем! – снова кинулась ко мне Анель, в ее глазах блеснул отсвет безумия.

Сердце заколотилось сильнее, страх за свою жизнь охватил с новой силой. Да она же на всё готова, чтобы защитить свое.

– Пойдем, Анель! – грубо тянет жену на выход Рамазан, и она, хоть и сопротивляется, но идет за ним, посыпая меня проклятиями.

С затаенным дыханием гляжу на Тагира, как только остаемся наедине. Нити между нами рвутся неумолимо. Ничего не связывает. Выстраиваются целые преграды из колючей проволоки. Мы оба это понимаем. Но если я беременна… Как бы ни хорохорилась, должна учитывать, кто отец моего ребенка.

Тагир делает ко мне шаг, но останавливаю одним жестом.

– Достаточно, Тагир, не подходи ко мне. Никогда больше!

Скрипнув зубами, насупленно на меня смотрит. Вижу, как этому жесткому мужчине сложно выполнять чьи-то требования, пусть и справедливые, и обоснованные.

– Хорошо, – стиснув кулаки, он делает шаг назад, смотрит загнанным больным зверем. – Тебе нужно отдохнуть. Скоро придет врач тебя осмотреть.

– Я не останусь в этом доме больше ни дня, – цежу сквозь зубы, чувствуя, будто задыхаюсь. А затем решила добить его, зная, что права: – Я подумала, Тагир Юсупов, как ты и советовал. Ты задолжал мне махр. Что ж, я хочу свободу. От тебя.

Не знаю, допускают ли такое законы шариата, но если же нет и противоречит всем догмам, я буду первой женщиной, требующей развода. Трогаю себя за грудину, сглатывая слюну, полную горечи.

Лицо Тагира перекашивается, мышцы дергаются, а сам он прикрывает глаза. Хочет подойти, но моя поза и выражение лица отталкивают. Но мы оба знаем. Он не готов меня отпускать.

– Даже если я дам тебе развод, Ясмина, – покачал головой Тагир. – Ты всё равно должна будешь ждать срока идды. А если ты всё же беременна, то он продлится до родов. Будешь находиться под моей опекой, я буду всем обеспечивать.

Его слова бьют меня наотмашь. По традициям, я должна буду жить в этом доме. Мне будет даже запрещено выходить и днем, и ночью из жилища. Капкан. Снова.

– Ты уверена в своем махре, Ясмина?

В этот момент я замерла. Мы смотрим друг другу в глаза, а на его губах клубится улыбка. Он знает. Мой махр не будет одобрен. Он против правил. Но если развод состоится, когда я буду жить в другом доме, то видеть Тагира мне больше не будет нужды.

***

Тагир

Слова Ясмины бьют хлеще хлыста. Жду ее ответа, уже зная заранее, чего она пожелает.

– Дом, тот самый, в который мы должны были переехать сегодня, – горько улыбается, и это движение губ вызывает во мне агонию.

– Сегодня уже не получится, – сиплю, на самом деле желая, чтобы она взяла свои слова назад.

Но я так виноват перед ней, что готов принять от ее руки всё что угодно, даже смерть. На мой ответ она молчит, только зло глядит исподлобья. Ждет.

– Я оформлю всё у юриста, а завтра охрана отвезет тебя, – сглатываю, чувствуя, как пересохло горло.

Утром мы с отцом выезжаем на родину. И неизвестно, как долго я не увижу луну своего сердца. Пусть у нас будет хотя бы эта ночь. Она не подпустит меня к себе, но зато я буду знать, что она рядом, в одном со мной доме.

– Хорошо, – поджимает губы и нехотя соглашается.

Разворачивается и уходит к себе. Сама мысль, что она живет в бывшей комнате Наили, невыносима. Но знаю, предложи я Ясмине переночевать в моей спальне, откажется, возненавидит меня сильнее. Хотя это уже практически невозможно.

Я стою на месте, варясь в собственных эмоциях. И только спустя полчаса прихожу в себя. Смотрю камеры и по ним вижу, что был прав. Улику Ахмет все эти годы прятал у меня под носом, на чердаке. И утка, закинутая Наиле в больнице, сработала. Она позвонила отцу, и тот подорвался, перепрятывая ружье, из которого стреляли в Аслана.

Выхожу из гостевой комнаты Ахмета, отношу ружье временно отцу, пусть будет у него, так надежней.

Он молчит, только сверлит оружие взглядом. А я спускаюсь вниз, не в силах находиться внутри дома. Тяжело на сердце, на душе, обстановка тяготит, бередя раны. Этот дом стал кладбищем. Воспоминаний, неправильных действий, любви…

***

Прошлое

Тагир

Горечь произошедшего пеплом оседает в гортани, не давая дышать полной грудью. Мама тихо воет в комнате, оплакивая Малику. Отец заперся в кабинете, топя свое горе наедине с собой.

Я же стискиваю кулаки и поднимаю голову, чувствуя, как лицо ласкают солнечные лучи. Недостоин я этого, ничего недостоин. Аслан убит, Малику не вернуть, и я остался наедине со своим горем, мыслями и совершенным грехом, который ничем не оправдать.

– Тагир, – голос Наили отвлекает от самобичевания.

Опускаю глаза и вижу ее псевдоневинное лицо. Не заметил, как она незаметно подошла. Чувствую поднимающуюся из глубин злость, которая бьет по нервам.

– Что тебе? – грублю, выплевывая слова.

Желаю стереть ее с лица земли. Та, что принесла беду в наш дом. Но больше всего злюсь на себя. За то, что не предусмотрел действия матери, позволил случиться всему этому с Маликой, родителями. Не оправдал надежд рода. Никчемный сын.

– Как ты? – выдыхает эта тварь, глядит щенячьими глазами.

Я смотрю на нее и не могу понять, как одна женщина могла привести к таким трагичным последствиям. С одной стороны, ненавижу. С другой, благодарен. Вот только это чувство пропитано горечью и агонией.

Мы видели с отцом следы преступления Аслана в том домике. Кровь… Так вот оно какое, то место, где Малика… Лишилась всего…

– Ты наверное уже не женишься на Ясмине, – складывает руки на груди, я на это молчу, а она всё равно продолжает гнуть свое: – Ну да, она ведь сестра преступника. Люди не поймут.

Прикрываю глаза, стискиваю челюсти, желая раскрошить зубы в крошево. Ее слова режут наживую, а сама она будто наслаждается моей болью.

– В доме вам теперь нужна хозяйка. Твоей маме необходимо пережить горе, – забывается и как ни в чем не бывало щебечет.

– У нас есть слуги, – отбриваю, понимая, к чему она клонит.

В этот момент слышен гулкий раскат грома. Скоро пойдет дождь. Солнце уже спряталось за тучами, прямо как и всё светлое, что было у меня когда-то.

– Но… – всё пытается склонить меня к себе Наиля, о которой я за эти несколько секунд тишины уже успел забыть.

Снова смотрю на нее, морщусь и дергаю губами в презрении. Не такой должна быть настоящая женщина. Мужчина должен завоевывать, а не быть добычей. А эта ущербная стоит, мнется, жеманничает, уже и не знает, что придумать, как заполучить меня себе, даже не гнушается и хочет поживиться на чужом горе в достижении желанной цели.

– Заткнись, – шиплю, хватаю ее за плечо и отталкиваю, жалея, что не могу пнуть, не по-мужски это. – Ты последняя девка, на которую я обращу внимание. Мерзкое отродье.

Она молчит, сглатывает слюну, в глазах ее обида и слезы.

– Девка? – сипит, а затем приходит в себя и зло щурит глаза. – Посмотрим, как ты запоешь, когда все узнают, что совершила твоя мать!

Поднимаю на нее снова голову, смотрю в лицо, полное ненависти.

– Повтори! – грозно шиплю, надвигаюсь на эту мышь. – Что за чушь ты несешь?

Она дрожит, вот только я зря думал, что от страха. С этой девчонкой что-то не в порядке, Наиля наоборот приникает к моей груди и шепчет:

– Я видела, всё видела. И ружье, что вы сбросили в речку, ясно? Женись на мне, Тагир! Мы ведь любим друг друга, – настаивает, заставляя холодеть мое сердце.

– Не неси чушь, – осаждаю, а у самого гулко бьется пульс в ушах. – Никто не поверит твоим бредням.

– Думаю, следствию понравится улика в виде ружья. Или ты думаешь, я такая дура, что стала бы обвинять голословно, без улик? – донеслось мне в спину.

Я напрягся, остановившись на полпути. О чем говорит эта змея? Неужели так помешалась на мне, что следила?

Оборачиваюсь и вижу в ее глазах приговор. Себе, своей семье, матери…

***

Настоящее

Встряхиваю головой, прогоняя воспоминания. На душе тяжесть, руки непроизвольно сжимаются в кулаки, чешутся.

Ноги сами несут меня вниз, наружу. Сам не замечаю, как иду на задний двор.

– Господин Тагир, я запер Ахмета на замок, – подбегает ко мне Динар, видя, как я быстро перемещаюсь по двору, доходя до закона для собак.

– Знаю, но за вами надо перепроверять! Ты! – хватаю его за грудки и притискиваю к стенке загона. – Почему охрана допустила, чтобы Ахмет шастал по дому?! Ты хоть понимаешь, тварь такая, что могло случиться, если бы…

Гнев исходит от меня волнами, вымещаю его на начальнике охраны, хотя спрашивать должен в первую очередь с себя. Виноват только я.

– Он отвлек ребят, там, на заднем дворе, подвезли горючие материалы по вашему приказу, когда всё загремело, пошли проверить, – оправдывается, тараторя, Динар.

Отпускаю его и отталкиваю в сторону.

– И что? Проверили?! – спрашиваю с рычанием, которое дерет горло.

– Ахмет установил противовес, – объясняет. – Поставил груз на одну доску, а на другую – открытые канистры с бензином, потом дернул за веревку, канистры загремели и попадали, и он бросил в бензин зажигалку…

– Что ты мне рассказываешь? – тычу его в грудь, обозленный тем, что Ахмет провернул такую хитрость под нашим носом, и его никто не остановил.

– Говорю как есть! Все тушили пожар! Полыхал весь двор! – кивает на обугленные сараи и выжженное пятно земли рядом с нами.

– Пошел вон! – командую ему, не желая слушать. Потираю лицо и ударяю кулаком о жестяную стену загона, слыша хриплый смешок того, к кому пришел.

Захожу внутрь помещения с десятью клетками по двум сторонам. В одной из них прямо на голой земле сидит нагло смеющийся Ахмет. Глаза блестят в полумраке, как у животного.

Ненависть выжгла в моем сердце дыру, окропила рваные края кровью. Руки сами по себе сжимаются в кулаки. Я дергаю прутья клетки и благодарю Аллаха за крепкий замок на двери. Иначе неминуемо умертвил бы паскуду.

– Пришел навестить меня, Тагир? – усмехается гад, сидя с вытянутой вперед ногой, вторая расслабленно покоится на согнутой в колене ноге. Ссадина на лице и заплывший глаз его никак не беспокоят.

– Пришел рассказать тебе, что с тобой будет, Ахмет. Скоро ты предстанешь перед судом старейшин. Не надейся на скорую расплату. Я добьюсь не только самой страшной каторги для тебя, но и куплю сокамерников, которые покажут тебе, что такое, когда берут силой.

– Я хотя бы взял то, что хотел, – усмехается он грязно, давя на больное. – А что ты, Тагир? Восемь лет жил с нелюбимой женщиной, а та, кто в твоем сердце, никогда тебя не простит. Ты останешься один. Твой род будет опозорен и вымрет, потому что ни одна женщина не запятнает себя браком с таким, как ты.

– Заткни пасть! – ярюсь, снова дергая за решетку. – Ты сдохнешь как собака!

– Зато я пожил как человек, Тагир, а ты, – жмет плечами, – чем можешь похвастаться ты? Я стар, мне ничего уже не нужно, но лучшие свои годы я прожил с осознанием, что получаю всё, что хочу, и обвожу всех вокруг пальца. Ты же не получишь ничего из того, что желаешь.

Его слова бьют не в бровь, а в глаз, но я не намерен выслушивать горькую правду о самом себе.

– Твой род тоже вымрет. Твоя жена и дочери сумасшедшие. Их поместят в психушку, откуда они не выйдут уже никогда. Никто не вспомнит о тебе, а если упомянут имя твоего рода, каждый будет считать своим долгом сплюнуть на землю в знак презрения.

– В таком случае я буду только рад, что такая же участь постигла род Юсуповых, – смеется он, запрокинув голову и скаля свои желтые крупные зубы.

Его гадкий смех преследует меня даже тогда, когда выхожу наружу. Наверное, я буду вечно помнить эти минуты. Душу перемалывают невидимые жернова, на сердце камень. Жгучая кислота ненависти выжигает нутро.

Кого? Кого ты ненавидел все эти годы, Тагир? На кого перенес ненависть и вину? Ясмину было ненавидеть легче, как сестру человека, покусившегося на родную кровь. Проще, чем мать, которая пошла на страшный грех. Проще, чем убитого друга, которому было никак не отомстить за надругательство. Проще, чем себя, кто не углядел за Маликой, кто делал всё, чтобы наказать семейство Аслана, кто терпел шантаж ненавистной жены и порой желал примириться со страшной действительностью и попробовать найти успокоение в воспитании сына. Того, кого так и не обрел. А сейчас сделал всё, чтобы меня лишили возможности даже на него взглянуть.

Меня колотит, кожа липкая от пота. Ноги несут прямо к черной подпалине, которая начинает блестеть влагой от капель дождя. Одна, другая. Крупные капли падают на лицо, плечи, небо извергается дождем. Стою прямо в центре черного неровного круга и поднимаю голову к небу. Ни о чем не прошу. Небеса останутся глухи к моим мольбам, ведь я заслужил даже самую страшную кару.

Заслужил. И готов понести наказание. Состариться в застенках тюрьмы. Не увидеть белого света. Жить в позоре и заклейменным. Не видеть родных. Ноги подгибаются, падаю на колени, не ощущая боли. Ничего не ощущая. Чувства выхолощены. Внутри пустота. Бездонная яма.

И только сейчас понимаю, что больше всего ненавидел Ясмину Булатову за то, что не мог ею обладать. А теперь путь к ней закрыт навсегда. Своими же руками я уничтожил всё между нами. Сжег. Испортил. Пальцы погружаются в сажу, пачкаются, вожу руками по черной земле как безумный. Бью кулаками по земле, не реагируя на боль. Сумерки опускаются на двор, дождь усиливается, я начинаю дрожать, но не двигаюсь с места, готовый намертво спаяться с землей. Больше ничего у меня не осталось. Один. Заслуженно.