Глава 31
— Ну что, дракон, ты доволен теперь? Почувствовал отмщение? — слышит над собой женский голос. Он бесстрастный, бесцветный. В нем нет никаких эмоций — только правда, Её правда…
Он поднимает свои кроваво-красные, с лопнувшими капиллярами от напряжения глаза — смотрит и жмурится… Там, во встречном взгляде, некогда прекрасном, завораживающем, взгляде истинной женщины, способной заставить мужские сердца биться с трепетным вожделением, столько такой же боли, как и у него самого…
— Уйдииии… — через силу, преодолевая себя, выдавливает он, — уйдиии… Я тебя отпустил… Уходи… Спасайся…
Теперь он слышит ее смех…И этот смех тоже бесстрастный…
— Я уйду… Я уже ушла… Но ты… Ты останешься… Навсегда останешься здесь, Адам… Это твой ад… Личный ад… Я не прощу тебе этого никогда… Ты… ты… — на этих словах голос начинает дрожать — и он теперь слышит сквозь гул в собственной голове ее тихий плач.
— Я должен был отомстить… Он… Он… Ты сама знаешь, что это было справедливо…
— Эта справедливость дала тебе сатисфакцию? — печально усмехается сквозь слезы голос… — Кровь порождает только кровь, дракон… Только в легенде на крови восходят деревья… В жизни не так-плоды приносит только любовь, а ты ее лишен… Тебе не дано ее почувствовать… Ты проклят и обречен на одиночество… И ты, и я это знаем, дракон… И это уже не исправить…
— Уйди… уйдиии, — стонет он, снова чувствуя, как по венам растекается новая порция боли, — нет сил тебя слушать…
— Я уйду, я уйду, а ты останешься, Адам…Совсем одним останешься…И мое проклятие всегда будет нависать над тобой… Пусть она и станет твоей Драценой, женщиной дракона, она все равно не выберет тебя, не выберет… В Её сердце не будет любви к тебе, только ненависть… Она не сможет полюбить убийцу своего отца, что бы ни говорили ваши проклятые легенды и предсказания!
По телу проносится судорога за судорогой. Так, что его позвоночник простреливает, а туловище подбрасывает, словно бы оно подключено к дефибриллятору. Его глаза резко распахиваются. Несколько мгновений Адам даже не моргает, лишь остервенело вращает глазными яблоками, как будто пытается удостовериться, что он видит по сторонам…
Этот проклятый кошмар, преследовавший его столько лет… Он уже успел запомнить его наизусть, но теперь… Теперь он словно бы окрасился в новые цвета, подобно тому, как киношники делают цветными старые черно-белые пленки с фильмами. Только все эти краски имели один оттенок — этим оттенком была боль.
Каждый раз его разговор в кошмаре был вымышленным и в то же время, таким реальным… Наверное, реальным его делали глаза… Ее глаза. Глаза Карлы Сфорца, которая смотрела с такой ненавистью и отчаянием, предрекая пустоту и забвение… Так и получилось… Адам был одинок, чудовищно одинок.
— Очнулся, — слышит возле себя знакомый женский голос. Он не удивлен. Нисколько. Разочарован-да, но удивления нет.
— Я в аду? — спрашивает хрипло и иронично, отрывая от подушки тяжелую голову.
Вдыхает полной грудью. Воздух в комнате перенасыщен ее терпко-слащавым ароматом парфюма. И в то же время, в нем еще можно уловить нотки страсти с той, другой, ее запах, чистый и дурманящий. И он с жадностью цепляется за него, вслушиваясь, как за спасательный круг.
— Думаю, можно сказать и так, Адам… В твоем собственном аду — это уж точно… — возвращает его из собственных мыслей женский голос напротив.
Кейтлин заняла то самое кресло, на котором несколькими часами ранее сидел он сам тогда, когда… Сердце заныло. Он подумал о Ней и внутри все болезненно сжалось.
— Ты, наверное, хочешь спросить, где твоя Ника? — усмехается женщина. Небрежно закинув ногу на ногу, рука расслабленно лежит на подлокотнике. В каждом движении элегантность. Она выглядит безукоризненно. Белоснежный костюм-тройка. Туфли в тон, минимум украшений. Эффектно контрастирует с темным интерьером комнаты, в которой повисло тревожное напряжение, — вернее… Не твоя, Адам… Ты ведь уже все понял, да?
— Я понял, что ты пыталась меня отравить, Кейт, — тихо отозвался мужчина, все еще не глядя на нее.
Кейтлин чуть слышно хмыкнула.
— Отравить… Звучит некрасиво как-то. Нет, Адам. Скорее я пыталась раскрыть тебе глаза. На неё. Ты должен был увидеть, кто она на самом деле для тебя. Понять, как ошибался.
— И как же работал твой план?
Девушка снова усмехнулась.
— Да, я дала ей яд. Очень была на тебя зла, Адам. Но не смерти твоей я реально хотела. Думала, она отравит тебя — а я спасу. Я здесь, чтобы дать тебе противоядие и заодно показать, что она не стоит тебя. Она предатель, убийца. Какой пришла к тебе, такой и остается…
— Как видишь, оно не нужно. Я жив и здоров. Ника дала мне снотворное вместо твоей гадости.
Та капризно кривит губы в ответ.
— Слабачка. Даже это не смогла сделать. В любом случае, Адам. Она предала. Она не хочет быть с тобой. Ты поставил на кон всё, что имел ради нее, а она ушла. Ты не нужен ей, она не любила. Каково это, а? Что ты чувствуешь? Я ведь говорила тебе, что будет больно, а ты не поверил, не послушал меня…
Адам поднимает свое туловище с кровати, садится на край и закрывает тяжелую голову руками, тяжело и устало вздыхает.
— Думаешь сейчас сыграть в мстительницу, Кейтлин? Не получится. Ты выглядишь жалкой. Оставь это всё. Между нами всё кончено. Ника к этому не имеет никакого отношения. Я не хочу тебя. Ни как женщину, ни как спутника, ни как друга. Уходи. По-хорошему прошу…
— Прошу… — повторяет она, наконец, отрываясь от своего места, подходит к нему, присаживается рядом на колени.
Он поднимает на нее, наконец, уставшие глаза. В ответном взгляде боль.
— Неужели ты не видишь, а? — ее броня слетает, вмиг оголяя всю правду отвергнутой, мучающейся в агонии неразделенной любви женщины, — только я была тебе предана, Адам. Всегда была. Я твоя женщина. Отпусти эту малолетку или убей за то, что снова пыталась с тобой расправиться, плевать. Главное то, что она тебя не выбрала, а я… Я всегда выбираю только тебя. С самой первой нашей встречи. Я люблю тебя, Адам. И ничего не могу сделать с этой своей проклятой любовью.
Он касается ее щеки, почти нежно, с сожалением. На секунду взгляд Кейтлин насыщается надеждой, но она тут же тухнет, когда девушка слышит то, как кричит Адам.
— Омар! — зовет он слугу, словно бы зная, что снаружи в коридоре его помощник, — заходи.
Секунда — и дверь жалобно скрипит. С таким же жалобным видом на пороге оказывается евнух.
— Перед тем, как покинуть свой пост, Омар, сделай одолжение, отвези лично мисс Кейтлин в аэропорт. Она сегодня же возвращается в Лондон. Въезд в Таиф, равно как на Химьярит, Сокотру и в Дубай ей закрыт раз и навсегда…
— Да, господин, — услужливо кивает Омар, на которого Кейтлин теперь переводит недоуменно-недовольный взгляд.
— Да, Кейти… Я знал обо всем с самого начала. Омар мне все рассказал. О том, что ты вовлекла его в свои козни, что благодаря ему перед тем, как покинуть мой дворец, встретилась с Никой и передала ей яд, о том, что следила за всеми нашими передвижениями все это время тоже через Омара. Так вот, о каждом твоем шаге он докладывал мне. Он никогда не переставал работать на меня. И не нужно кидать на него такие острые, ненавистные взгляды. Каким бы преданным ни был человек, не все готовы идти на жертвы ради мести. Омар был верен тебе до тех пор, пока меня это устраивало. И не надо было строить никаких иллюзий относительно твоей псевдовласти во дворце…
— Адам, я… — ее глаза наливаются слезами. Она растеряна, разбита, опустошена… тянется к нему неуклюже, словно бы судорожно пытается зацепиться за что-то, что могло бы ее здесь задержать.
— Хватит, Кейти… Успокойся уже и пытайся строить свою жизнь без меня… Меня больше нет в твоей жизни. Считай, что этой встречи вовсе и не было… Стража!
В дверях тут же появились двое неприметного вида мужчин. Руки Кейтлин в судорожном танце пытаются ухватиться за Адама, она виснет на его шее, словно бы от этого зависит ее жизнь.
— Адам, пожалуйста! Я люблю тебя! — истошный крик, разрывающий тяжкую тишину комнаты. Молчаливые охранники невозмутимо подхватывают ее под руки и пытаются выволочь наружу. Она брыкается и сопротивляется. От былой элегантности нет и следа.
Но мужчине это уже не интересно. Он даже не смотрит в ее сторону, несмотря на непрекращающиеся призывы и обращения.
Мгновение — и они остаются в комнате с Омаром лишь вдвоем.
— Господин, — тихо обращается к Адаму Омар, — девушку засекли на выезде из Венеции. Она едет в направлении Флоренции. Приказать перехватить?
С секунду он думает. Между бровями пролегает напряженная складка…
— Нет, Омар… Оставьте ее в покое. Никакой слежки больше… Пусть идет… Проводи Кейтлин и можешь быть свободен. Я более не нуждаюсь в твоих услугах. Деньги на твоем счету позволят тебя чувствовать себя хорошо в любой точке мира, где бы ты ни решил обосноваться и чем бы ни решил заняться…
— А что же Вы, господин? — не без тени сожаления в голосе произнес евнух.
Адам печально усмехнулся.
— Я? Самому было бы интересно узнать ответ на этот вопрос, Омар…
* * *
Лондон, спустя полгода
— Быстрее, гаттина (итал. — котенок), давай, моя хорошая, прячься сюда, — мать обняла ее, нежно поцеловала и посмотрела в глаза. Глубоко, выразительно. Так, как умеет только мать, — девочка моя, что бы ни случилось, что бы ты ни услышала, ни в коем случае не выдай себя! Никто не должен знать, что ты здесь!
— Мама, где папа? — спросила она взволнованно. На душе было не хорошо. Ника сама не понимала, что происходит, но отчего-то сильно волновалась. До дрожи в коленках и неприятного чувства тошноты в желудке и рези в животе.
Она спряталась в материнской гардеробной. Небольшая щель в двери позволяла ей видеть, что происходит в комнате. Минута, вторая — в покои правительницы Таифа с грохотом вломились. Ника сначала отпрянула от своего секретного места наблюдения, но любопытство все же победило страх — и она снова приложилась к зазору.
— Карла, — услышала, как статный молодой человек, красивый и пугающий одновременно, грозно-повелительно обращается к ее матери.
Та стояла у окна спиной ко входу, обхватив себя руками и смотря вдаль. Казалось бы, шумное появление посторонних в комнате нисколько ее не испугало и не удивило.
Она медленно повернулась к мужчине. Приподняла голову, чтобы заглянуть в его глаза — тот был слишком высок.
— Ну что, дракон, ты доволен теперь? Пришел и за мной? — спрашивает спокойно, даже отстраненно.
Мужчина сглатывает.
— Ты не несешь греха своего мужа, женщина. Уходи, я отпускаю тебя.
Та хмыкнула в ответ.
— Серьезно? Грозный и могучий шейх Макдиси решил проявить милосердие? А почему ты не спросил, нужна ли мне эта твоя свобода?! Может быть, я бы хотела отправиться вслед за мужем…
— Прекрати, Карла, — осек ее мужчина жестким, даже металлическим тоном, — ты прекрасно знаешь причину всего, что произошло! У вас был шанс жить спокойной, безбедной и безмятежной жизнью! Но твой муж встал на путь войны — грязной и бесчестной! Он решил бить в спину — а такое простить нельзя… Забудь о нем! Думай о себе и о дочери!
Снова усмешка. На этот раз замешанная на отчаянии и сожалении. Да, наверное, она сожалела сейчас… Сожалела, что все обернулось именно так…
— Я не могла на него повлиять, Адам, — тихо, измученно произнесла Карла, — никогда не могла, кто бы что ни думал… Старалась не вникать, не думать…
— Ты свободна… Ты красивая женщина и обязательно еще найдешь свое счастье. Случилось то, что случилось. Я не буду раскаиваться перед тобой за то, что убил твоего мужа. Но и кичиться этим тоже не стану. Я сожалею, Карла. Поверь мне… Если бы я мог… — на секунду маленькой Нике показалось, что мужчине тяжело говорить. Он словно бы тоже пытается совладать с эмоциями, — тебя ждут верные слуги. Ты имеешь право забрать все, что пожелаешь. Все деньги Ибн-Филов также переходят к тебе, мне они не нужны. Уезжай отсюда, и поскорее. И попытайся забыть. Попробуй…
Ника дергается. Единственное, что сейчас звучит в ее детском израненном сознании — слова этого безумно красивого и безумно ненавистного ей мужчины «убил твоего мужа»… Так вот что случилось… Папа убит… А это убийца ее отца… Тот, кто повинен в том, что их счастливая жизнь в один прекрасный день превратилась в ад. Она падает на пол, теряя равновесие. Адам резко поворачивает голову на шум. Ника замирает. Ей кажется, что их взгляды пересекаются, хоть он и не должен ее видеть — щель слишком узкая. Минута или вечность — они смотрят друг на друга через преграду. Время словно бы замирает. И Ника не может понять, что с ней происходит. Она словно бы в оцепенении, первобытный страх сковал все ее инстинкты — она словно бы уже и не жива. Волнение, необъяснимое и непонятное, замешанное на чем-то большем, неизведанном. А потом глаза снова возвращаются к матери, которая пытается отвлечь внимание рокового собеседника от гардеробной.
— Я уйду, шейх Адам Макдиси, но не пожелаю тебе ни счастья, ни удачи!
Новая картинка перед глазами. Она-юная девушка, подросток. Сколько ей тогда было? Тринадцать-четырнадцать? Центр Флоренции, неторопливая река Арно, нелепый и влекущий мост Понте Веккио, похожий на старую шкатулку с множеством отделений… Здесь прошло ее отрочество. Здесь началась ее юность. Она у материнской кровати. В комнате пахнет лекарствами и травами. И еще чем-то. Нехорошим, пугающим. Она потом поймет, фаталы ее научат. Это запах приближающейся смерти…
Карла Сфорца, некогда прекрасная супруга правителя Таифа, так и не смогла принять гибель мужа. День ото дня она словно бы увядала, подобно тому, как роза чахнет без воды, оторванная от корней. И в то же время, стоя у порога вечности, расслабившись и отпустив себя, не пытаясь более сопротивляться и меняться, ее лицо вернуло былое благородство и изящество, огрубевшие за годы тоски по любимому черты снова обрели утонченность… Она уходила с улыбкой на лице и его именем на устах. А Ника плакала, давясь от проклятий в адрес того, кто украл у нее и мать, и отца. Того, кто обрек ее стать сиротой. Того, кто лишил ее дома. А еще она обещала самой себе снова и снова, что отомстит, что непременно уничтожит злодея, разрушившего ее семейную идиллию…
Она готовилась к их встрече. Долго готовилась. И действительно, даже смогла попасть в орден фаталов только для того, чтобы расправиться с Ним, обеспечить себе доступ к телу… Все ее усилия, будь то работа над собой, игрой на виолончели или обогащение себя новыми знаниями, были пропитаны лишь одной целью — победить его… Нанести ему поражение…
Ника готовила себя ко встрече с ним годами… А когда она все-таки произошла, поняла, что совсем не готова к ней. С самого первого дня Адам Макдиси рвал ее шаблоны… Ломал годами выстроенный в ее реальности собственный образ. А еще появлялись те самые ничем не объяснимые волнение и трепет… Она так отчетливо помнила свои эмоции от той их первой встречи. Сейчас она их тоже испытывала, вот только вопреки собственным ожиданиям, они не были связаны с ненавистью и неприязнью… Все, что начало происходить потом, межу ними перечеркнуло ее мир… Полностью перевернуло картину вселенной.
Ника боролась с собой. Боролась с собственными чувствами, со столь яркими эмоциями, которые он в ней вызывал, что всякий раз создавалось впечатление, что она вот-вот захлебнется в них. Злость, досада, влечение, ревность, желание…
А потом поездка на Сокотру. Сближение с его семьей. Тайны его прошлого, которые представили ей совсем иную картину произошедшего и переломившего жизни их всех напополам. Совесть, разум, сердце, душа… Они создавали такую какофонию между собой, такой раздрай, что можно было сойти с ума. Ее тянуло к нему. Влекло… Как же ее влекло к нему…
Когда она бежала из номера в Венеции, подсыпав ему снотворное, она бежала не от него, от себя… От чувств, в которых боялась себе признаться… В которых признаться было попросту стыдно перед самой собой…
— Ника, очнитесь, — слышит на отдалении нежный женский голос, пытающийся вернуть ее к реальности.
Размыкает глаза. Она на удобной кушетке в кабинете врача. На заднем фоне играет расслабляющая музыка, воздух насыщен аромапарами, окна зашторены.
Вот уже третий месяц она посещает сеансы психолога-гипнолога. С одной целью — отпустить его… Если и не забыть, то хотя бы перестать страдать, перестать мучиться в томлении и тоске… Снова и снова проиграть их историю.
— Вам стало легче, Ника? После того, что Вы снова пережили в воспоминаниях.
Молчит, думая. Легче? Нет. Ей не стало легче. Опять не стало. Отрицательно качает головой.
— Может быть, есть какой-то другой метод? — спрашивает обреченно, глядя на психолога. Та в ответ лишь поджимает губы и качает головой отрицательно.
— Ника, Вам сможет помочь только время. Да и то, не уверена в этом. Поймите, тяжело отпускать мужчину, если он по многим параметрам Вам идеально подходит, да еще и отвечает взаимностью, а судя по тому, что приходит к Вам под состоянием гипноза, так оно и есть… Поймите, я могу объяснить природу Ваших чувств к нему. Разобрать, почему и Вы, и он находили привлекательными игры с доминированием и подчинением, но дать Вам таблетку от любви, простите, не могу…
— Почему он? — сипло отвечает она, — почему я не могла выбрать другого мужчину? Почему не могу даже посмотреть на другого сейчас? Одна мысль противна…
— Трудно сказать… Этот вопрос всегда остается риторическим… Если я произнесу тривиальную фразу, что сердцу не прикажешь? Но ведь так оно и есть. Любовь — слишком сложное чувство. Это не только гормоны, эмоции и физиологические потребности. Есть в ней что-то сакральное и необъяснимое… Здесь я говорю как женщина, не как врач… Если же подходить с медицинской точки зрения, то все очевидно. Вы разделяете эстетический взгляд на этот мир, вам нравятся шутки друг друга и у вас много общего. Он сексуально Вам привлекателен. А еще подсознательно Вы видите в нем защитника, опору, протектора… Вы переносите на него своего отца, Ника.
— Нет! — резко перебивает ее Ника, но психолог невозмутима в своих оценках.
— Я говорю то, что вижу, дорогая моя… Вы можете сейчас это не принимать, но хотя бы подумайте над моими словами. Даже взять вашу страсть к играм в стиле БДСМ — Вы словно бы девочка перед взрослым… Готовы отдать ему полный контроль потому, что не могли это сделать в детстве, вынуждены были все и всегда контролировать. С ним Вы возвращаетесь в то Ваше счастливое детство, когда ничего не решали, когда решали за Вас… И в то же время, Вас с ним объединяет общее прошлое, общая тайна… Вы как партнеры по преступлению, только наоборот. Понимаю, это тоже сложно принять и понять, но… дело, вероятнее всего, именно в этом…
Ника вышла с очередного сеанса с тяжелой, слегка покруживающейся головой. Так было всегда. Ощущение, что в твоей памяти роются, к ее глубокому разочарованию, растущему от сеанса к сеансу, не приносило ни успокоения, ни удовлетворенности… А главное, не приносило освобождения…
Девушка чертыхнулась про себя от беспомощности. Зашла в первое попавшееся кафе, устроилась за столиком подальше от входа, заказала кофе, уставилась на дождливый пейзаж Лондона за окном. Вытащила мобильный и нажала на вызов человеку, которому еще какие-то полгода назад ни за что бы не решилась набрать.
— Таша? Здравствуй… Это Ника, помнишь такую?