Глава 30

Карла Сфорца Ибн-Фил была красивой женщиной. Исключительной красоты. Флорентийская итальянка голубых кровей, в свои двадцать три с небольшим она успела стать известной моделью мирового уровня, перед которой с легкостью распахивались все двери, подобно тому, как ее густые длинные ресницы распахивались на подернутых томной поволокой, глубокого карего, иногда почти черного, цвета глазах. Многие говорили, что это именно ее взгляд — одновременно роковой и беззащитный, сделал ее такой популярной. Во взгляде было дело или нет, но все мужчины на ее пути, от простых официантов до королей этого мира, провожали ее изящный образ с вожделением и придыханием, куда бы она ни шла, где бы ни оказывалась.

Карла строила большие планы на жизнь как самостоятельная, независимая женщина, в столь юном возрасте добившаяся нереальных высот. Работала над собственной линией одежды в тандеме с одним из именитых кутюрье, только-только была назначена послом доброй воли ЮНИСЕФ. Многие даже поговаривали, что ее ждет блестящая и почетная дипломатическая карьера, вот только судьба всегда плутует с нами.

Ее первая встреча с одиозным правителем небольшого, но богатого арабского государства была протокольной. Первая официальная поездка молодой красавицы-посла в Нью-Йорк на Генеральную Ассамблею ООН, пристальное внимание к ее персоне теперь уже не только папарацци и «модной полиции», как в шутку называли журналистов фэшн-сферы, проникновенные речи о важности борьбы за права детей-сирот по всему миру… Они случайно оказались на одном и том же пленарном заседании недели высокого уровня, куда съезжаются высокопоставленные политики и знаменитости со всего мира. Как это всегда бывает, просто пересеклись глазами и…

Ее первое выступление на арене мировой дипломатии могло бы запомниться как старт блестящего политического будущего. Так, в сущности, и произошло, только вот политическое будущее оказалось несколько иным, чем она предполагала изначально… Сама Карла помнила лишь то, как тот самый день на Генассамблее ООН, начавшийся как сугубо политический, закончился романтической прогулкой до позднего вечера по пестрящим китчевой неоновой рекламой улицам, прилегающим к Таймс Сквер — и горячими объятиями в эталонном отеле Манхэттана Плаза. Этот загадочный мужчина с острым орлиным носом и черным взглядом, в котором бушевал настоящий ураган, захватил ее без остатка, лишил воли, увлек за собой в манящую неизвестность…. Но ей не было страшно. С того самого момента, как он взял ее вечно холодную, изящную ручку в свою, весь мир перестал существовать для Карлы Сфорца. Страх пропал… Если и была на свете любовь с первого взгляда, то для прекрасной итальянки она нашла воплощение в этом прекрасном и загадочном прекрасном принце, словно бы сошедшем со страниц женского романа о чарующем и неизвестном Востоке.

На следующий день пронырливым журналюгам таблоидов, выискивающим горячие сенсации «на полях» главного политико-дипломатического мероприятия года, подобно рыбам — прилипалам на теле кита, стало известно, что тридцатипятилетний Эмир Таифа Мунир Ибн-Фил увез молодую красавицу с собой в далекий и незнакомый край, который, как он говорил ей, нежно целуя в сочные губы, должен был покорить девушку красотой своих всемирно известных розовых плантаций.

Романтики понимающе улыбались, констатируя, что какой-бы сильной и независимой ни была девушка, она всегда будет мечтать о счастливом конце своей сказки в духе историй, которые ей читала мама перед сном — прекрасный принц, дворец и красивая тиара на голове…

Злопыхатели же торжественно потирали руки, снисходительно-знающе разводя руками, мол, мы же говорили, что женская слабость в ветреной модельной головке победит голос разума и рациональности. «Он поиграется с ней и бросит, не иначе. Сколько вы даете их паре? Месяц, два, год?» Когда спустя неделю в сухом, официальном сообщении для СМИ, изданном личной канцелярией Эмира, было заявлено об их бракосочетании, многие из завистников неизбежно закусили языки.

«А вы знали, что у Мунира ибн-Фила уже есть две жены, которые спрятаны от глаз общественности, как то и предполагает восточная традиция? Ну-ну, станет очередной его тенью, пока искушенный деспот не найдет себе новую игрушку…» Когда правитель Таифа официально заявил о разводе со своими предыдущими супругами, а у его новой избранницы появился свой личный сайт и команда протокольщиков, прикусить языки пришлось еще раз.

За год с небольшим итальянская красавица, Таифская роза, как прозвали ее журналисты, продолжала быть одной из самых популярных медийных персон, теперь однако с разделов моды переехав на страницы светской хроники и мировой политики. Благотворительные ужины, званые обеды, гуманитарные акции, общественная активность. О деятельной жене Эмира говорил весь регион. И даже завистники вынуждены были признать — молодая итальянская роза смогла сделать то, что не удалось большинству спутниц закрытых и загадочных арабских правителей — приручить того, кто, казалось бы, не способен быть прирученным.

Только во всей этой прекрасной сказке было одно «но». Сказка, в которую попала красавица, была далеко не из детской доброй книги. Мунир Ибн-Фил никогда не считался ни прогрессивным, ни открытым правителем. Напротив, на фоне своих стремящихся к развитию и либерализации соседей его меры управления были не просто консервативными, а репрессивными, даже деспотичными. Репрессии, политические убийства, нетерпимость к инакомыслию и крайне жестокие меры дознания при необходимости- всеми этими вещами не удивишь, пожалуй, ни одно восточное государство. Но даже в плеяде самых жестких руководителей он мог дать фору всем остальным. Вся красивая публичная активность красавицы- супруги же воспринималась по факту не иначе, как красивая обертка, пустой звук, ширма, прикрывающая неказистую реальность.

Многие недоумевали, зачем он в принципе допускает весь этот бессмысленный театр со своей женой в главной роли. Умудренные же в хитросплетениях и правилах большой политики прекрасно понимали, у каждого тирана должна быть своя слабость. Даже абсолютному злодею надо периодически быть с кем-то или в чем-то «розовым и пушистым». Кто-то отводил душу в окружении высокородных скакунов, у кого-то была тяга к возведению монументальных, величественных дворцов, которые можно передать потомкам, кто-то увлекался филателией или флористикой… Мунир Ибн-Фил боготворил свою жену.

Прошло более двух лет с тех пор, как прекрасная Карла Сфорца озарила Таиф своим появлением. Ее влияние росло пропорционально любви мужа. А с ней- росли и амбиции, желание снова блистать, снова светиться в громких заголовках. Она жаждала все того же внимания, что имела будучи популярной моделью, поэтому с такой охотой откликнулась на очередное предложение парижского «Лога» выпустить эксклюзивный материал о своей персоне. Каким же горьким и обидным было разочарование, когда вместо согласованного и одобренного текста журналюга выпустил своего рода отзыв — впечатление о визите в страну «загадочного диктатора»… И та роль, какую писака отвел ей… «Постельная игрушка правителя, девочка для утех»… Как можно было теперь жить?!

Через неделю весь регион обсуждал новость о том, что приехавший в Таиф в сезон весеннего цветения роз журналист французского журнала был найден с перерезанным горлом в одной из сточных канав парижского Сан-Дени (прим. — неблагополучный район Парижа, населенный преимущественно эмигрантами из Африки и Ближнего Востока). Все гадали, что же послужило триггером для жесткой расправы правителя Таифа с горе-журналистом- в его причастности никто даже не сомневался. Озвученные в статье оскорбления или все же то, что тот пытался флиртовать с молодой правительницей и слишком смело, дерзко и открыто на нее смотрел… Мало кто тогда знал, что амбициозная и разбалованная вниманием мужа Карла так сильно разнервничалась из-за вышедшей публикации, что потеряла их первенца.

Потом были другие попытки зачать малыша… Год, второй, третий… Аллах тому свидетель, была бы жена менее дорога сердцу эмира, он бы, не задумываясь, оставил ее, но…

Тем долгожданнее для них была новость о ее очередной беременности… На этот раз Карла предпочла скрывать свое счастье от всего мира. Выносила и родила в строжайшем секрете. За родами последовало тихое, спокойное материнство, тоже вдалеке от внимания прессы и общественности. Правитель Таифа был счастлив. И даже факт того, что у них родилась девочка, не омрачил Муниру Ибн-Филу, не имевшему до брака с Карлой детей, радость отцовства. В жизни и сердце жестокого, беспощадного мужчины теперь расцвела вторая роза, еще более трепетно им оберегаемая и пестуемая- Никаула- малышка с глазами матери и волей отца, как он сам любил про нее говорить. И пусть недруги усмехались втихую, кривя рты в нелепых подозрениях о неверности жены — как иначе, мол, как объяснить то, что две другие жены Мунира, равно как и все его многочисленные любовницы, так и не смогли от него понести, а эта итальянка вдруг смогла… Сам он хорошо знал ответ на эту загадку своей судьбы…

С определенного времени Мунир Ибн-Фил знал ответы на многие вопросы, правда, не всегда понимал, как их трактовать… Предсказательница Ишта появилась во дворце из ниоткуда. Она пришла на закате за несколько месяцев до появления Карлы в жизни Мунира. Неизвестная старуха, облаченная в черные тряпки, на первый взгляд, потерянная и обезумевшая… Ее приняли за бездомную попрошайку, хотели накормить и выставить прочь, но… когда та начала говорить странные, пугающие вещи, которые знать попросту не могла, решили оставить, приглядеться…

На тот момент, когда Мунир Ибн-Фил встретился с ней на пороге своего тронного зала, она жила при дворце уже около месяца и настолько сумела поразить его обитателей из числа слуг своими предсказаниями и проницательностью, что ничего, кроме молчаливо-почтенного смирения не вызывала.

— Как ты смела сюда войти, старуха?! — вскипел он, увидев облаченную в лохмотья черную фигуру на пороге, — кто пропустил тебя сюда? Как ты смогла сама найти дорогу?!

— Мне не нужен провожатый, Мунир Ибн-Фил, чтобы найти дорогу к твоему трону и твоим мыслям… Я и так все знаю… Я знаю правду, правитель.

Мужчина злобно усмехнулся.

— Забавная старуха… Только этот факт оставляет тебя все еще живой. Ну и поведай же мне, что там, в моих мыслях?

— Ты думаешь о том, что бесплоден, потомок Великого слона. Вот что гложет тебя. Но это не так. Просто твоя кровь слишком древняя, ее нужно разбавить, но ты не сможешь сделать это с кем попало, как это делают другие. Такие, как ты, потомки Первых, могут иметь продолжение только от своей пары, от достойной…

Лицо жестокого эмира на миг исказила гримаса страшной ярости. Гадкая, подлая старуха… Подслушала, видимо, болтовню слуг и пытается сейчас напустить на себя загадочности. А эти каковы… Смеют обсуждать за его спиной его личные дела. Всех казнить… Всех… И лишь это ее «Великий слон» резануло ухо. Мало кто знал об этом.

Он молчал, сжав свои губы в узкую полоску. Выжидал. Что еще такое скажет старуха, что действительно позволило бы ему оставить ее в живых? Почему-то в душе он не желал ей смерти. Странно. Обычно ему было плевать, он никогда не чувствовал жалости к людям, только ярость и раздражение.

— Не расстраивайся, Мунир Ибн-Фил. Не в твоей власти этот вопрос. Как и не во власти твоих жен. Они не жены тебе вовсе. Они просто женщины. Твоя истинная жена встретится на твоем пути впереди. В самом неожиданном месте, в самом неожиданном виде. Красавица — чужестранка, которая будет в центре мира, на зеленой трибуне. Ваша встреча предначертана судьбой. Мактуб. Она и только она сможет дать тебе то, о чем ты мечтаешь…

— Она даст мне сына? — спросил он сипло и с отчаянной надеждой. Этот странный, пораженческий вопрос словно бы слетел с его уст самопроизвольно. И зачем только он спрашивал? Он ведь не верил в бред выжившей из ума старухи.

— Она даст тебе радость, эмир. Ты познаешь это чувство только тогда, когда испытаешь его. Даже твое сердце сможет полюбить. И в твоей пустыне расцветут розы. Две главные розы твоей жизни.

— Общие слова, старуха, — брезгливо фыркнул он, — осталось добавить — «и будете вы жить долго и счастливо». Теперь мне нужно позолотить тебе ручку?

— Нет, Мунир Ибн-Фил, ваше счастье не будет долгим. Потому что за слоном придет дракон и победит его. Легенда повторится. Прольется кровь обоих… Выживет лишь тот, кто сумеет простить. У кого в сердце любовь, победит ненависть…

Мужчина зло усмехнулся.

— Что ты несешь, старуха? Какая легенда? Все это семейная сказка!

— Помяни мои слова, правитель. Ты еще придешь ко мне за ответами. И я дам тебе их. Только умей их принимать. Не всегда все то, что мы хотим слышать, наше спасение…

Муниру совсем не понравился этот разговор. Но странное дело, старуху он не выгнал. Оставил жить ее при дворце.

Когда же спустя несколько месяцев в штаб-квартире ООН он встретил Карлу, внутри что-то екнуло, и кривой, испещренный мелкими морщинками рот старухи снова явился перед глазами. Он захотел эту девушку. Сначала захотел ее тела, но когда пообщался и провел с ней ночь, понял, что захотел ее в свою жизнь… К утру он уже не сомневался — что бы ни было, он увезет с собой эту чужестранку, посланную ему то ли светом, то ли тьмой, но точно предназначенной ему.

По возвращении в Таиф старухе Иште выделили отдельные шикарные апартаменты, а каждый вечер правитель звал ее к себе — выпить чашку кофе. Молода жена радовала его, окрыляла. И лишь отсутствие долгожданного ребенка омрачало прекрасные дни и страстные ночи. Когда она забеременела в первый раз, счастье казалось так близко… Тем легче было найти виновного в потере ребенка- не успели глаза Карлы просохнуть от слез утраты, как француз был приговорен. За трагедией последовали томительные годы ожидания… А потом- новая волна счастья, так сильная и мощная, что дух захватило… Но как это всегда бывает с познавшими счастье, им его всегда становится мало. И они начинают просить. Бога или дъявола- все равно. Просить о большем… Никаула росла- а с ней росла и любовь Мунира к дочери.

— Я хочу долго и счастливо с ней, Ишта… Я хочу жить со своей семьей.

Женщина лишь качала головой невозмутимо.

— Это не в моей власти, правитель Таифа. Я лишь говорю то, что вижу. Освободи свое сердце от злости и лжи-и может быть, судьба будет к тебе благосклонна. Только знай, что ты все равно не повлияешь на легенду. Она должна повториться…

— Надоело слушать про эту легенду! — закричал он в сердцах, — это все глупые сказки!

Ишта была непреклонна.

— Когда придет час, Мунир, ты должен отступить. Ради будущего своей семьи должен будешь отступить. Любовь и смирение должны победить ненависть. Дай им шанс…

— Не понимаю, что ты говоришь, — устало закрывал он глаза. И без наветов старухи поводов для беспокойства было немало.

Настроения среди подданных были не очень. Тучи сгущались. Он знал, что по стране действуют секретные ячейки, тайно вынашивающие планы против его правления. О какой любви она говорила? О каком смирении? Железные оковы, жесткий кулак. Вот что только и могло держать его у власти…

Карла Сфорца не была глупой женщиной. Понимала, что муж жесток и чаще всего несправедлив ко всем вокруг себя кроме нее и дочери. Но любовь такова. Она делает нас слепыми и бескомпромиссными, не оставляя места на сомнения и угрызения совести. Карла жила в своем мире, окруженная ароматом роз и роскошью, не думая о том, что вкус изысканных блюд, ежедневно подаваемых к их столу, подсолен не только дорогой гималайской солью, но и слезами верноподданных правителя Таифа.

Их идиллии, взращённой в вакууме, пришел конец в тот самый день, когда молодой и амбициозный сын правителя соседнего Химьярита Адам Макдиси начал вести подрывную пропаганду против бейт Ибн-Фил (араб. — дом в значении династия). Карла не знала и не хотела знать подробности противостояния мужа с молодым драконом, как его называли за спиной. Знала только, что им даже пришлось покинуть Таиф, просить убежища в другой стране, как никчемным попрошайкам, но Мунир смог победить, вернув их в любимый дом… Большего ей знать и не хотелось. Реальность подкралась к ней в тот самый день, когда испуганные до смерти слуги ворвались без стука в ее покои с криками о том, что нужно спасаться, что ее супруг был несколькими минутами назад убит вторгшимся во дворец Адамом Макдиси и теперь он придет за ними, единственными наследниками Таифа…