Глава 14. Настоящая Госпожа

Над нашим домом Корвин закладывает круг и садится во двор, прямо на клумбу Агны. Крылом он задевает фонтан, и вода выплёскивается на ступени.

Агна выходит на крыльцо с лампой. Она смотрит на дракона, на Брама с Ноэлем на руках, на мальчика между Тианом и Сайласом. Потом на меня.

— Мы уезжаем, Агна.

— Надолго, Госпожа?

— Насовсем, Агна.

Агна кивает и уходит в дом. Возвращается она в дорожном плаще, с узелком в одной руке и со связкой ключей в другой. Запирает дверь на два оборота, потом ворота, и прячет ключи в карман.

— Пусть казна ломает, — говорит она.

— Вы свободная женщина, Агна. Вы вправе остаться.

— Свободная женщина сама решает, куда ей лететь. — Агна оглядывает дракона снизу вверх. — Брам, лимонное дерево.

Брам передаёт Ноэля Сайласу, уходит в дом и выносит кадку с лимонным деревом. На ветке качаются два лимона.

— Это дерево стоит дороже Ноэля, — слабо говорит Ноэль.

— Потому и берём, — отвечает Агна и лезет на крыло.

Город уходит назад. Под нами тянутся поля, потом леса, потом встают горы, и снег на вершинах светится под лунами. Луны расходятся: большая уплывает на восток, малая на запад.

Ветер выдирает из моей причёски последние шпильки и забирается под кружевной ворот. Спину студит высота, а спереди греет дракон. Я ложусь ему на шею плотнее.

Брам зажмурился ещё над городом и держит глаза закрытыми до самых гор. Сайлас считает пульс у Ноэля, шевеля губами. Агна обнимает кадку. Лиан спит, уткнувшись брату в бок, а Тиан смотрит вниз, на горы, и улыбается.

— Госпожа, — зовёт сзади Ноэль. — Здесь можно петь?

— Пой.

Он тихо поёт. Ветер уносит слова, а мелодию оставляет мне.

Рассвет застаёт нас над перевалом. Солнце поднимается слева, и снег под ним розовеет. За перевалом открывается фьорд. Вода в нём тёмная, а скалы над водой отвесные.

На скале над фьордом поднимается замок. Серые стены, четыре башни, и над самой высокой бьётся знамя с тремя ломаными линиями. Ту же руну я целовала у Корвина под ключицей.

На стене трубит рог. Ему отвечает второй. Люди высыпают во двор.

Дракон садится, и камни двора вздрагивают у него под лапами. Мы съезжаем по крылу. Брам открывает глаза, едва ноги у него касаются камня.

Дракон складывает крылья и начинает уменьшаться. Крылья втягиваются в спину. Шея и когти укорачиваются, чешуя светлеет и становится кожей. Через десять ударов сердца посреди двора остаётся мужчина. Он упирается ладонью в камень и поднимается, и от его голой спины в холодном воздухе валит пар.

Без одежды при дневном свете я вижу его впервые. Солнце ложится ему на плечи, на рубцы, на впадину вдоль позвоночника. На шее белеет полоса, там, где семь лет давил ошейник. Я смотрю, и смотрю, и забываю, что во дворе полно людей.

Корвин поднимает голову и ловит мой взгляд. Уголок рта у него ползёт вверх. Он видит, куда я смотрю, и даёт мне смотреть.

Агна снимает с плеч шерстяную шаль и протягивает её Корвину, глядя в небо.

Корвин обматывает шаль вокруг бёдер. Наследник Севера встречает свой народ в шали Агны.

Из толпы выходит седой мужчина с бородой до пояса. На поясе у него связка ключей. Ключей у него больше, чем у Агны. Агна это замечает и ведет бровью.

Мужчина кладёт ладонь на сердце и долго говорит что-то на северном языке, и голос у него ломается на середине. Корвин отвечает ему на том же языке, где все звуки твёрдые. Потом обнимает старика, и старик плачет ему в плечо.

— Торвальд, — говорит мне Корвин. — Он учил меня держать меч. Последние семь лет он держит замок и ждет меня.

Брам оглядывает людей у стен. Мужчины здесь ходят с голыми шеями, а женщины носят мечи на поясе наравне с ними. Брам опускается на колени, по привычке, прямо на камни.

Торвальд смотрит на него с недоумением.

— В горах все ходят с прямой спиной, Брам, — говорит Корвин.

Брам поднимается. Но по-прежнему ничего не понимает.

***

В тот же час в большом зале у очага я снимаю со своих рабов ошейники.

Глаза у меня слипаются, но с этим уроком я и так опоздала на месяц. «Сначала научитесь удерживать, — сказал мне Корвин в галерее, у окна в сад. — Отпускать будете потом». Удерживать я научилась. Отпустила сегодня.

В очаге горит целое бревно. Вдоль стен висят щиты, лавки застелены волчьими шкурами. Люди замка собираются у дверей и ждут.

Мои мужчины выстраиваются передо мной в ряд: Брам, Сайлас, Тиан. Ноэля Брам усадил на лавку, и Ноэль держится за перевязь здоровой рукой. Лиан прижимается к брату.

Трое опускаются на колени, по привычке. Ноэль пробует сползти с лавки следом, и Сайлас ловит его за здоровое плечо.

— Встаньте, — говорю я.

Они встают.

Корвин вынимает нож из-за пояса Торвальда и протягивает мне рукоятью вперёд. На Корвине уже северная рубашка, ворот расстёгнут, и руна под ключицей видна всему залу. Пальцы наши встречаются на рукояти, и он задерживает мои на удар сердца дольше, чем нужно.

Я режу себе ладонь по старому рубцу. Третий раз за месяц. Галина Петровна назвала бы это системой.

— Кровью Матери отпускаю свой Дом, — говорю я. — Каждый из вас теперь принадлежит сам себе.

Мои слова слышны до самых балок.

Сначала я подхожу к Браму. Он первым встал на мою сторону, пусть первым и уходит на волю. Брам смотрит на меня сверху вниз и задерживает дыхание. Я прижимаю ладонь к белому камню у него под кадыком. Камень вспыхивает и гаснет. Ошейник щёлкает и падает, и Брам ловит его на лету.

Он трогает голую шею огромной ладонью. Потом смотрит на ошейник у себя в руке. Уши у него краснеют.

Сайлас запрокидывает голову и подставляет шею сам. Ошейник падает ему в ладонь. Сайлас трогает горло двумя пальцами и шевелит губами.

Тиан дрожит. Я прижимаю ладонь к его камню, и он закрывает глаза.

— Простите меня, Госпожа, — шепчет он.

— Все в прошлом.

Ошейник падает к его ногам. Лиан поднимает его и разглядывает погасший камень.

Перед Ноэлем я опускаюсь на колени у лавки. Он улыбается мне, и улыбка у него дрожит. Камень гаснет под моей ладонью. Ошейник соскальзывает Ноэлю на колени, и Ноэль смеётся и плачет одновременно.

Торвальд у двери вытирает глаза кулаком.

Через весь зал на меня смотрит Корвин. Торвальд дважды о чём-то его спрашивает и оба раза остаётся без ответа.

Сайлас кладёт свой ошейник на стол, к остальным.

— Мужская половина дома посовещалась, Госпожа, — говорит он. — Спор вы выиграли. По условиям каждый из нас говорит, чего хочет. Сам.

Брам выходит вперёд первым.

— Брам хочет стеречь порог, — говорит он. Потом думает. — За жалованье.

— Капитану стражи положено три серебряных в месяц, — говорит Агна.

Торвальд что-то возражает по-северному. Но Агна, похоже, уже освоилась.

Агна протягивает руку к Торвальду, а у того бровь ползет вверх. Потом, сам себе удивляясь, он отцепляет от пояса кошель и кладёт ей на ладонь. Агна отсчитывает на стол монеты и пересчитывает их ещё раз.

Уши у Брама краснеют до самой макушки.

Сайлас кладёт передо мной лист, сложенный вчетверо. Края у него истёрлись, бумага пахнет травами из его сумки. «Академия лекарей в городе, где мужчины могут учиться».

— По договору северяне ходят в Империю свободными, — говорит Корвин. — Сайлас теперь северянин.

— С каких пор? — Сайлас поднимает бровь.

— С этого утра.

Торвальд ищет перо, но Агна находит его раньше.

«Север ручается за лекаря Сайласа. Он знает все яды Империи и лечит от них лучше всех лекарей».

Корвин прижимает большой палец к бумаге рядом с подписью. Под пальцем трещит искра, пахнет палёной бумагой, и на листе остаётся выжженная руна, три ломаные линии.

Сайлас читает письмо дважды, слева направо и сверху вниз.

Прячет письмо за пазуху.

Тиан достаёт букварь. Я вынимаю из кармана страницу с рыбой, мятую, с серым пятном от пепла в углу, и вкладываю её на место, после «хлеба». Тиан разглаживает её ладонью.

— Я хочу, чтобы Лиан читал, Госпожа.

Лиан наклоняется над букварём и разглядывает рыбу.

— Башмак? — спрашивает он.

— Рыба, — хором отвечают Тиан, Брам и Ноэль.

— А вы, Ноэль?

Ноэль поправляет перевязь.

— Я хочу петь, Госпожа. Для всех.

— Хорошо, — говорю я.

Агна вытирает глаза рукавом.

— А вы, Агна? — спрашиваю я. — Чего хотите вы?

Агна смотрит на пояс Торвальда и мнется.

— Ключи от этого замка, Госпожа, — наконец решается она.

Торвальд хватается за связку обеими руками. Корвин смеётся, запрокинув голову.

— Сдавайся сразу, Торвальд, — говорит он. — Я прожил с ней под одной крышей семь лет.

Сайлас поднимает кружку с горячим вином.

— Мы хотели сделать из вас настоящую Госпожу, — говорит он. — У нас получилось. Только правила вы написали свои.

Корвин смотрит на меня через стол. Взгляд у него тёмный, и щёки у меня вспыхивают при всём зале.

***

Сплю до заката, в комнате, которую Торвальд называет гостевой. Корвин, проходя мимо, называет её ошибкой Торвальда.

Пока я сплю, Агна отстирывает с зелёного платья кровь и сушит его у очага. На закате она застёгивает на мне все сорок пуговиц.

— Здесь носят шерсть, Агна.

— Шерстяное ещё пошить надо.

Агна разглаживает кружево на вороте и уходит, позвякивая ключами. Связка у неё на поясе за день потолстела вдвое.

Я поднимаюсь на самую высокую башню, под знамя. Ветер здесь сильнее, чем на площади, и пахнет снегом и морем. Внизу темнеет вода фьорда. На юге, за горами, осталась Империя.

Семь лет Корвин смотрел с моей крыши на север. Теперь я смотрю с его башни на юг.

Где-то за Гранью прошлой ночью замолчал монитор. Сочинение Ершов, надеюсь, дописал.

За спиной скрипят ступени.

Корвин поднимается на площадку и садится рядом со мной на зубец стены. На нём северная рубашка и плащ с серым мехом. Ворот расстёгнут, на шее белеет полоса. Я смотрю на юг. Он смотрит на меня.

Корвин забирает мою руку в ладони. Пальцы у меня ледяные, и под его ладонями они оттаивают по одному. Он снимает свой плащ накидывает его мне на плечи.

Свободной рукой я достаю из рукава ошейник и протягиваю ему.

— Ты забыл.

Корвин взвешивает ошейник на ладони. Потом размахивается и бросает его с башни. Далеко внизу всплёскивает вода.

Он поворачивается ко мне.

Целует меня, и поцелуй этот солёный от ветра с моря. Я цепляюсь за мех на его плаще и тяну его ближе. Корвин отрывается первым и дышит мне в губы.

— Торвальд приготовил мне гостевую комнату, — говорю я.

— Торвальд ошибся.

***

Спальня Корвина занимает весь этаж под площадкой. В очаге трещит огонь, перед ним брошена медвежья шкура. Окно смотрит на фьорд. В углу, в каменной чаше, вырубленной прямо в скале, курится вода. Источник бьёт из глубины горы, и вода в нём горячая круглый год.

Корвин останавливается у двери.

— Позови, — говорит он.

— Иди ко мне, Корвин.

Он обходит меня, и его дыхание касается моего затылка.

— Девятая ступень, — говорит он. — «Шнуровка».

Первая пуговица поддаётся. Корвин целует кожу под ней, у самых волос. Вторая. Губы спускаются вдоль позвоночника, пуговица за пуговицей, и каждый поцелуй прошивает меня до кончиков пальцев.

На двадцатой он тихо ругается по-северному.

— Кто шил это платье? — рычит он мне в лопатку.

— Терпение, — говорю я. Голос у меня срывается.

Колени подгибаются. Корвин ловит меня за талию и держит.

— Тридцать девять, — считаю я. — Сорок.

Платье с шелестом падает к ногам.

Я разворачиваюсь и тяну с него рубашку. Руна под ключицей вспыхивает синим, едва я касаюсь её пальцами. Я поднимаюсь на носки и целую белую полосу у него на шее.

Корвин вздрагивает всем телом и закрывает глаза.

Я целую полосу ещё раз, медленно, от края до края. Под моими губами колотится жилка.

Он ловит мою ладонь и прижимает к груди, слева. Сердце бьёт мне в ладонь.

Корвин наклоняется к моему лицу. Я тянусь навстречу, и он подхватывает меня на руки.

— Терпение, — говорит он и несёт меня к чаше.

В первую ночь я очнулась в воде, среди лепестков, а Корвин ждал на коленях у края и протягивал мне плеть. Сегодня он шагает в воду вместе со мной.

Вода горячая и поднимается мне до груди. Корвин усаживает меня на подводную ступень и опускается рядом. Между нами клубится пар. Наконец он целует меня в губы. Потом в шею. Потом в ключицы, и с его волос мне на грудь стекает вода. Он слизывает каплю с соска, обводит его языком, и спина у меня выгибается. Я запускаю пальцы ему в мокрые волосы и держу.

Его ладони уходят под воду. Скользят по бёдрам вверх, разводят их и задерживаются на внутренней стороне, там, где кожа тоньше всего.

Без Уз я учусь читать его заново. По дыханию, которое сбивается, когда я выгибаюсь. По пальцам, которые дрожат у меня на бёдрах. По тому, как он сглатывает, когда я развожу колени шире.

Пальцы находят меня под водой. Кружат медленно. Замирают всякий раз, когда я подаюсь навстречу.

— Корвин…

— М?

— Ты опять издеваешься.

— Учусь у лучших.

Я дёргаю его за волосы. Он смеётся, ловит мой взгляд и держит. Пальцы скользят глубже. Вода вокруг нас идёт кругами. Я цепляюсь за его плечи, за край чаши, снова за плечи. Меня выгибает у него в руках, и его имя я выкрикиваю прямо в пар. Каменные стены возвращают его мне дважды.

Корвин прижимается лбом к моему лбу и ждёт, пока я снова начну дышать.

Потом поднимается из воды вместе со мной. Вода бежит с нас ручьями. Он опускает меня на медвежью шкуру у очага, и от наших тел в тёплом воздухе поднимается пар.

Я упираюсь ладонью ему в грудь.

— На спину.

Корвин перехватывает моё запястье и целует его там, где бьётся пульс. Потом прижимает мою руку к шкуре.

— В другой раз, госпожа.

— Это приказ.

Уголок рта у него ползёт вверх.

— Сегодня я его ослушаюсь.

Он нависает надо мной и целует, пока у меня не кончается воздух. Потом губы уходят ниже. Горло. Ямка между ключицами. Грудь. Живот, который вздрагивает под его губами. Косточка бедра.

На пальцах у него трещат искры. Мех подо мной дымится, по комнате ползёт запах палёной шерсти.

Он прикусывает кожу у меня на бедре.

Я тяну его за волосы обратно к себе.

— Иди ко мне.

Этот приказ он выполняет сразу.

Корвин поднимается надо мной и заводит мои запястья над головой. Держит так сильно, что я не могу высвободиться.

Он входит в меня медленно. Замирает. Ждёт.

Зрачки, и в каждом горит очаг. На стене за его спиной, в свете огня, на миг раскрываются крылья. Тень от них накрывает нас обоих.

Он начинает двигаться. Там, где проходят его ладони, у меня на коже вспыхивают искры. Каждая колет и тут же тает теплом. Я смеюсь ему в губы. Потом забываю, над чем смеялась.

Он растягивает каждое движение. Отступает почти до конца и возвращается ещё медленнее, и дыхание застревает у меня в горле.

— Корвин…

— Проси.

Госпожа Иссара Вейр умела только приказывать. А я прошу.

— Пожалуйста.

Терпения у него хватает ровно на один вдох. Корвин отпускает мои запястья, и я обхватываю его руками, ногами, всем телом. Корвин шипит сквозь зубы. Ногти находят рубцы у него на спине. Он рычит мне в шею, и рык прокатывается сквозь меня до самых пяток.

Он двигается всё быстрее, и шкура под моей спиной ползёт к очагу. Я кусаю его в плечо, туда, где сходятся рубцы. Корвин сбивается с ритма. Потом находит его снова. И снова сбивается.

Над фьордом гремит гром. Стекло в окне дребезжит.

— Смотри на меня, — хрипло велит он.

Я смотрю. Ритм ускоряется, и пульс у меня гонится за его дыханием. Без всяких Уз я слышу его громче, чем когда-либо: кожей, губами, бёдрами, каждым вдохом, который он делает вместе со мной.

Жар копится внизу живота и растёт с каждым его движением. Я впиваюсь пальцами ему в лопатки. Дыхание рвётся. Комната сужается до его глаз и огня в них.

— Корвин…

— Я с тобой.

Меня накрывает второй раз, сильнее первого. Я выгибаюсь ему навстречу и кричу его имя, и он отвечает глухим рыком у самого моего плеча. Тело его вздрагивает над моим, и за окном молния раскалывает небо над фьордом пополам.

Гром докатывается следом. Корвин опускается на меня всей тяжестью и дышит мне в шею. Пахнет грозой и нами.

Потом он говорит мне в плечо то северное слово, которое шептал в музыкальной гостиной и у камина.

— Переведи, — прошу я.

— Твой, — говорит он мне в губы.

Корвин засыпает, уткнувшись лицом мне в шею.

Гроза над фьордом стихает к утру.