Глава 6. Уроки Госпожи

Расписание я пишу в первое же утро после спора, на обороте старой описи серебра, и вешаю его в библиотеке над камином.

Первый урок. Взгляд и голос. Ведёт Корвин. Второй урок. Плеть. Ведёт Брам. Третий урок. Искусство любви. Ведёт Ноэль. Четвёртый урок. Яды. Ведёт Сайлас. После ужина. Хорошие манеры. Ведёт Госпожа.

Пятеро мужчин стоят перед камином и разглядывают лист. Прочесть его по закону может одна из шестерых в этой комнате, а повесила я его для пятерых остальных.

— Что здесь написано, Госпожа? — спрашивает Ноэль.

— Что с завтрашнего дня вы все учителя.

— А кто ученик?

— Я.

Ноэль смотрит на лист с уважением. Глаза Сайласа идут по строчкам слева направо и сверху вниз, и на четвёртой строке у него дёргается уголок рта.

Брам дольше всех разглядывает последнюю строку, самую длинную.

— А это, Госпожа?

— А это урок, где ученики вы.

Корвин у окна поднимает бровь.

Взгляд Корвин ставит мне в галерее, под портретами Иссары.

Портретов здесь двенадцать. Иссара в семь лет держит куклу, в пятнадцать держит сокола, в двадцать держит плеть. У ног двадцатилетней Иссары стоит на коленях мужчина, и лицо ему художник оставил пустым пятном.

— Иссара смотрела на человека и решала, сколько он стоит, — говорит Корвин. — Смотрите на меня. Решайте.

Я смотрю. Он — в двух шагах, заложив руки за спину, и ждёт. Над ошейником у него бьётся жилка, и я зачем-то считаю удары. Сбиваюсь на двенадцатом.

— Вы решаете, какую оценку мне поставить, — говорит он через минуту.

Он прав. Я выбираю между тройкой и тройкой с минусом. За поведение. Минус — за то, что я с двух шагов чувствую запах его кожи.

— Ещё раз.

Я вспоминаю отца Ершова, который на родительском собрании весь час смотрел на меня сверху вниз, и пробую повторить этот взгляд. Корвин выше меня на голову, и смотреть на него сверху вниз получается, только запрокинув голову до предела. Отсюда мне видно его подбородок и рот. Губы сжаты, а левый угол чуть приподнят.

— Лучше, — говорит Корвин. — Теперь у вас заболит шея.

— Это входит в урок?

— У Иссары шея болела постоянно. — Он делает шаг ближе. — Позволите?

Я киваю раньше, чем понимаю, о чём он спрашивает. Корвин кладёт ладонь мне на затылок, под волосы, и большим пальцем нажимает туда, где тянет. Пальцы у него горячие. Я перестаю дышать, потом заставляю себя начать заново.

— Вот здесь, — говорит он. — К вечеру будет болеть.

Он убирает руку, и мне хочется, чтобы он вернул её на место.

— Голос. — Теперь он говорит вполголоса, и я чувствую его дыхание у виска. — Прикажите мне встать на колени.

— Корвин, встаньте, пожалуйста, на...

— Ещё раз.

— Встаньте на колени.

— Вы просите. Иссара приказывала одним словом и один раз. Повтор значит, что Госпожа сомневается, а сомнение мужчина слышит раньше самого приказа.

— Что ещё он слышит?

— Всё. — Корвин опускает взгляд на мою шею, туда, где под кожей частит пульс. — Например, что Госпоже сейчас трудно дышать.

Я набираю воздуха. Голос у Иссары низкий, и я опускаю его ещё ниже.

— На колени.

Корвин опускается на колени одним движением, и камень в его ошейнике остаётся белым. Он смотрит на меня снизу вверх. Он так близко, что сквозь ткань платья я чувствую его дыхание на животе. Руки он по-прежнему держит за спиной. Я думаю о том, что будет, если он их оттуда уберёт, и думаю об этом слишком много.

У меня горят щёки, и радоваться этому мне стыдно.

Я касаюсь его волос. У висков они влажные. Корвин закрывает глаза, и я отдёргиваю пальцы.

— Получилось, — говорит он и откашливается.

— Встаньте. Пожалуйста.

— Вот это слово вам даётся легко.

Он поднимается медленно. Пока он выпрямляется, его лицо оказывается у моей груди, потом у губ, потом выше. Между нами остаётся расстояние в ладонь. Корвин ждёт, кто из нас отступит первым. Отступаю я.

— Третье Слово, — говорит Корвин. Он снова спокоен.

Голос Иссары в голове молчит уже несколько дней, и Корвин это видит.

— Вы слышали его от меня в первую ночь, в купальне. «Дом, где рабы забыли руку Госпожи, — порченый дом».

Купальню я помню. Пар, вода по грудь, Корвин на коленях у бортика с полотенцем в руках. Он говорил, глядя мне в лицо, а я смотрела на капли воды у него на плечах.Память Иссары это Слово потеряла. А я его помнила и забыла, что помню. Девятый «Б» назвал бы это уважительной причиной.

Брам учит меня гасить плетью свечи.

Он ставит пять свечей на бортик фонтана во дворе и отходит в сторону. На третий день я гашу три из пяти. На пятый гашу все пять, а заодно сбиваю с бортика кувшин и чепец с головы Агны, которая в эту минуту несёт через двор бельё.

— Госпожа в прекрасной форме, — говорит Агна и подбирает чепец.

— Кисть, — говорит Брам. На языке Брама это значит «молодец».

За неделю он произносит при мне слов двадцать, и половина из них «кисть». В последний день все пять свечей гаснут разом, а кувшин остаётся стоять на бортике. Брам долго смотрит на дымящиеся фитили и произносит самую длинную фразу, какую я от него слышала:

— Госпожа бьёт хорошо. Пусть Госпожа бьёт свечи.

Я обещаю.

Искусству любви Ноэль учит меня в музыкальной гостиной, с закрытыми глазами. А я почему-то всё время думаю только о Корвине и злюсь на себя за это.

Читать Ноэлю запрещено, и сорок ступеней наслаждения из школьного трактата он знает наизусть. Он перечисляет их нараспев, голосом отличника у доски. Я записываю.

— Пятая ступень, «Запястье». Мужчина берёт руку Госпожи и целует её с внутренней стороны, там, где бьётся жилка. Потом ведёт губами выше, к сгибу локтя, и останавливается, только если Госпожа отнимет руку.

Я пишу «запястье».

Корвин у меня в голове убирает руки из-за спины, берёт мою ладонь и поворачивает её кверху. Губы у него горячие.

На пятой ступени у меня начинают гореть уши.

Шестая ступень про шею, седьмая про ключицы, восьмая про плечи. Корвин проходит их все по порядку, и за каждую я ставлю ему пятёрку. Жаль, что только у меня в голове.

— Девятая ступень, «Шнуровка». Мужчина встаёт у Госпожи за спиной и распускает на ней платье, по одной петле. После каждой петли он целует открывшуюся кожу и спускается ниже, вдоль спины. — Ноэль поднимается с кресла. — Госпожа позволит показать? Трактат говорит, руками запоминается лучше.

Я киваю. «Руками запоминается лучше» я сама повторяю на каждом уроке.

Ноэль обходит моё кресло с закрытыми глазами и встаёт у меня за спиной. Его пальцы находят верхнюю петлю шнуровки и тянут за кончик шнура. Петля ослабевает.

— Одна, — считает Ноэль вслух.

Я закрываю глаза. Пальцы воображаемого Корвина ложатся мне на затылок, туда, где он уже трогал меня. Петля. Поцелуй. Ещё петля. Его губы идут вниз между лопаток, и я забываю дышать.

Открываю глаза оттого, что чувствую чей-то взгляд. За колонной у двери стоит настоящий Корвин. Руки заложены за спину, камень в ошейнике белый, и смотрит он прямо на меня. На мои красные щёки, на руки Ноэля у меня на спине. Взгляд у него горит, и горит недобро.

От этого взгляда мне становится ещё жарче.

— Пять, — говорит Ноэль.

Я моргаю. За колонной пусто.

На девятой я прошу открыть окно. Ноэль отпускает шнур и идёт к окну с закрытыми глазами, задвижку он находит на ощупь. Потом затягивает шнуровку.

С улицы тянет холодом. Помогает это ненадолго.

— Одиннадцатая ступень, «Колени». Мужчина опускается перед Госпожой на колени и поднимает край её платья. Целует одно колено, потом другое. Потом выше, с внутренней стороны, и с каждым поцелуем всё медленнее.

Корвин уже стоял передо мной на коленях. Я помню его дыхание у себя на животе сквозь ткань.

— Госпожа сидит красная, — говорит Ноэль.

— Здесь жарко.

— Двенадцатая ступень так и называется. «Жар». — Ноэль сияет. — Госпожа всё схватывает с первого раза!

Я смотрю в свои записи. На полях у меня три восклицательных знака, одно сердечко и буква «К». Сердечко я зачёркиваю. Букву «К» — дважды.

— Ноэль, а какая ступень нравится вам?

Он моргает.

— Мне, Госпожа?

— Вам.

Ноэль открывает рот и закрывает его. Пальцы у него находят на подлокотнике бахрому и начинают заплетать её в косичку.

— Ступени придуманы для Госпожи, — говорит он наконец. — Тринадцатая называется «Ожидание». Рассказать?

Он рассказывает про ожидание и всё это время смотрит в окно. Я слушаю вполуха и смотрю на колонну у двери.

***

Хорошие манеры я преподаю в библиотеке, при закрытых ставнях.

Букварь я склеила сама из бумаги для писем. На каждой странице буква, а рядом рисунок: луна, дом, хлеб, рыба. Рыбу Тиан сначала принимает за башмак.

Пальцы у Тиана в чернилах. Днём он пробовал повторить букву на клочке бумаги, а клочок потом сжёг в кухонной печи.

— Здесь за грамоту рубят руку, — шепчет он. — Ту, которой...

— Я знаю.

— Тогда зачем, Госпожа?

Я пододвигаю к нему страницу с хлебом.

— Затем, что я за вас поручилась. Если кто-то узнает, отвечать буду я.

Тиан ведёт пальцем под буквами, и губы у него шевелятся.

— Х... хл... хлеб.

Он поднимает глаза, впервые за вечер, и в них изумление, которого он сам пугается.

— Здесь написано «хлеб», — говорит он.

— Здесь написано «хлеб».

За дверью тихо звякает струна. Я выглядываю в коридор. Ноэль сидит на полу у стены, с лютней на коленях, и подкручивает колок. Губы у него шевелятся.

— Ноэль?

— Колок разболтался, Госпожа. — Он крутит колок с удвоенным усердием.

Я возвращаюсь к Тиану и оставляю дверь приоткрытой.

В середине недели я раздаю всем пятерым по листу бумаги.

— Домашнее задание. Напишите, чего хотите вы.

— Писать в этом доме умеет только Госпожа, — говорит Корвин.

И опять этот пристальный взгляд.

— Тогда нарисуйте. Или спойте Ноэлю. Сдать через три дня.

Сайлас складывает свой лист вчетверо и убирает в сумку, к склянкам.

Урок ядов Сайлас ведёт у себя, в лазарете под лестницей. Под потолком сохнут пучки трав, на полках стоят банки, и между ними лежит кошачий череп. Сайлас ставит передо мной три флакона и открывает первый.

— Помните, как матушка учила вас различать яды? — спрашивает он. — Три капли на кружевной платок, в оранжерее под южной стеной.

Я наклоняюсь к флакону. Пахнет миндалём.

— Помню, — говорю я.

Сайлас закупоривает флакон.

— Оранжерея у леди Вейр-старшей была одна, и росли в ней лимоны. Яды леди считала делом лекарей. Ядам вас учил я, пять лет назад. На втором уроке вы швырнули в меня банкой с беленой, потому что я поправил вас при гостье.

Банка с беленой стоит на полке рядом с черепом. На крышке у неё вмятина.

Сайлас садится на край стола и покачивает ногой.

— Вы путаете белену с беладонной, — говорит он. — Вы говорите Агне «спасибо». А позавчера вы перешагнули через Брама и извинились.

Я смотрю на банку с вмятиной, потом на Сайласа.

— Это всё после болезни, вы же знаете, — говорю я.

Нога Сайласа замирает.

— За грамоту мне отрубят руку, — говорит он тихо.

— А меня сожгут. Выходит, я рискую больше.

Он смотрит на меня долго. Потом достаёт из сумки сложенный вчетверо лист и кладёт его передо мной.

— Кто вы такая, мне безразлично. Вы первая спросили, чего хочу я.

Лист исписан ровным почерком, без единой помарки. «Академия лекарей в Тарне. Мужчин туда берут, если за них поручится Дом».

Почерк у него лучше моего.

Сайлас наклоняется ко мне через стол.

— Ну вот. Наконец-то мы с вами наедине по-настоящему. Если Госпоже понадобятся мои услуги, как раньше, я готов. В любой момент.

Я смотрю на банку с вмятиной.

— Как раньше — это банкой в голову?

— Это по вторникам. По четвергам Госпожа была добрее.

— Тогда впишу вас в расписание, — говорю я. — На четверг, пятой строкой. «Услуги. Ведёт Сайлас».

Сайлас смеётся, впервые за весь урок.

Следующий урок Корвин назначает в моей спальне, после заката.

— Рука Госпожи, — говорит он и закрывает за собой дверь. — Днём Госпоже хватает голоса. Ночью ей нужна рука.

Он встаёт посреди комнаты и закладывает руки за спину. За ним на стене висит зеркало.

— Возьмите меня за ошейник.

Я берусь за край двумя пальцами.

— Всей рукой. Иссара держала всей рукой.

Я просовываю пальцы под ошейник. Кожа у него на шее горячая. Под моими костяшками бьётся жилка.

— Теперь к себе.

Я тяну вниз. Корвин наклоняется ровно настолько, насколько я тяну. Его лицо оказывается напротив моего, и я чувствую его дыхание у себя на губах. Он сглатывает, и я чувствую это пальцами.

— Приказ, — говорит он.

Голос у него садится на середине слова.

Приказ я забываю. Помню одно: прикажу — и он меня поцелует. Ошейник у меня в руке, и до конца жизни я буду гадать, хотел ли он сам. Поэтому я смотрю ему в глаза и думаю про педсовет. Глупые мысли.

— Вы смотрите мне на губы, Госпожа.

— Смотрю, куда хочу.

Корвин замирает. Потом левый уголок рта у него дёргается.

— Вот. Этим голосом. И с приказом.

Я отпускаю ошейник и протягиваю ему руку.

— Руку.

Одно слово и один раз.

Корвин берёт мою ладонь и поворачивает её кверху. Целует с внутренней стороны, там, где бьётся жилка. Губы у него горячие. Пятая ступень, «Запястье». Дальше, по Ноэлю, мужчина ведёт губами к сгибу локтя и останавливается, только если Госпожа отнимет руку.

Корвин ведёт губами к сгибу локтя. Медленно.

Руку я оставляю ему.

У сгиба локтя Корвин останавливается сам. Выпрямляется и отпускает мою руку так резко, что она падает.

— Плохо.

Двойку мне в последний раз ставили в седьмом классе.

— Что плохо?

— Вы дрожите.

— Здесь холодно.

Корвин смотрит на камин. Агна растопила его ещё днём.

— Это Ноэль вас научил? — спрашивает он. — Стоять и ждать, пока мужчина дойдёт до локтя?

— Ноэль читал мне трактат.

— Читал. — Корвин отходит к зеркалу. — А потом показывал девятую ступень. Петли считал до пяти.

— Вы подсматривали.

— Я смотрю за домом. Это моя работа.

Он стоит ко мне спиной. Руки у него по-прежнему за спиной, пальцы стиснуты в кулаки, костяшки побелели. В зеркале я вижу его лицо. Глаза он закрыл. Злится. На Ноэля или на меня, по зеркалу понять трудно.

— Слушайте. — Корвин поворачивается. — Ноэль, Сайлас, Тиан. Держите их от себя на вытянутую руку. Шнуровку вам затягивает Агна. Руку для поцелуя даёте в перчатке и сразу забираете. Сайласу — в двух перчатках.

— Это тоже урок?

— Это правило. Пока я не разберусь, кто в этом доме чего хочет, близко к вам подходит только...

Он замолкает.

— Только кто?

— Агна, — говорит Корвин.

— А вы?

— И я. — Он возвращается и встаёт передо мной. — Последнее. Прикажите.

— На колени.

Он опускается на колени. Его лицо теперь у моего пояса.

— Иссара клала рабу руку на затылок, — говорит он снизу. — Так Госпожа говорит: мой.

Я кладу ладонь ему на затылок, под волосы, туда, где он трогал меня. Волосы у него тёплые. Корвин выдыхает и на один вдох упирается лбом мне в живот, сквозь ткань. Я запускаю пальцы ему в волосы. Одиннадцатая ступень, «Колени». Если он сейчас поднимет край моего платья, я разрешу.

Руки он держит за спиной.

— Мой, — говорю я голосом Иссары.

Корвин поднимается одним движением, и моя рука соскальзывает с его затылка.

— Слишком долго, — говорит он. Голос у него хриплый. — Иссара держала руку три вдоха.

— А я сколько?

— Долго.

Он идёт к двери и останавливается, взявшись за ручку.

— И в библиотеке откройте ставни.

— Ставни останутся закрытыми.

— Тогда дверь.

— Дверь я и так оставляю открытой.

Корвин смотрит на меня долго. Потом выходит.

Я сажусь на кровать. Ладонь у меня пахнет его волосами.

Через три дня в библиотеке все сдают задания.

Брам приносит рисунок первым. На листе котёл, над котлом пар, а рядом ряд горшков, и на каждом кружок другого цвета.

— Это пряности, Госпожа, — объясняет Ноэль из-за его плеча. — Брам хочет на пряный рынок. И сам что-нибудь выбрать.

Брам краснеет до самой макушки.

— Будет вам рынок, Брам, — говорю я.

Тиан протягивает свой лист двумя руками. Посередине стоит одно слово, зачёркнутое так густо, что перо прорвало бумагу.

— Я ошибся, Госпожа, — говорит он в пол.

Я разглаживаю лист ладонью. Под чернилами угадываются буквы. «Хочу вас и халвы».

Ноэль кладёт свой лист на стол и сразу отходит к стене.

Буквы на его листе кривые, одна стоит задом наперёд. Чернила он брал из моей чернильницы, этот цвет я узнаю. «Чтобы вы меня выбрали».

— Кто вас научил, Ноэль?

— Вы, Госпожа. Вы учили Тиана. — Он улыбается и разглядывает свои ладони. — А я сидел за дверью. У меня хорошая память на звук.

Корвин сдаёт лист последним. Он кладёт его передо мной лицом вниз и остаётся стоять у стола.

Я переворачиваю лист. Обе стороны чистые.

— Вы сдаёте чистый лист, Корвин?

— Моё желание, Госпожа, скрыть свои желания в секрете.

Сайлас за моей спиной хмыкает.

В дверь стучат. Агна входит с подносом, на подносе конверт. На печати две луны, большая и малая, а над ними корона.

— Из дворца, Госпожа.

Я ломаю печать. Буквы на приглашении золотые, с завитками. «Великая Мать Сейрен ждёт леди Иссару Вейр на Балу Матерей через три дня, в час второй луны. Мужчин Дома взять в свиту для развлечений».

— На Балу Матерей в этом году будут северные послы, — говорит Агна. — В Ночь Двух Лун Великая Мать подписывает с ними мир.

Корвин берёт со стола свой чистый лист и медленно сминает его в кулаке.