Глава 5. Цена мягкости

— Узами, — говорит Ильва и опускается обратно в моё кресло. — Здесь. При мне. До моего «довольно».

Плеть Брама осталась во дворе, на песке. Узы ближе: они у Корвина на горле и у меня в крови.

Корвин поднимает на меня глаза. Он кивает мне одним подбородком, и опускает голову.

Я смотрю на камень в его ошейнике.

Тело Иссары знает, как это делается. Семь лет оно делало это с Корвином и помнит всё горлом, грудью, кончиками пальцев.

Ещё оно помнит день рождения. Свечи в зале, гости, и Корвина вводят на цепи, с алой лентой на ошейнике. Кто-то смеётся: «С днём рождения, Иссара». Ленту Иссара развязывает сама.

На этом всё. Откуда он взялся, кем был до ошейника, кто его подарил — память Иссары молчит. Я прислушиваюсь к её мыслям. Про всё остальное в этом доме у Иссары есть мнение, обычно злое. Про Корвина у неё сплошная загадка.

Я вспоминаю купальню. Желание поднять плеть с пола, от которого меня тогда мутило. Я позволяю ему подняться снова.

Камень вспыхивает красным.

Корвин выгибается назад. Руки он держит на бёдрах, и я слышу, как хрустят у него суставы. Он молчит.

А потом боль приходит ко мне.

Она приходит в горло, туда, где у Корвина ошейник, а у меня кружевной воротник. Оттуда спускается по позвоночнику, и своей спиной я чувствую каждый из семнадцати рубцов на его спине.

Колени у меня подгибаются. Я опираюсь о спинку кресла Ильвы и делаю вид, что так и задумано.

Ровена смотрит на мои губы. Я улыбаюсь ей одним уголком рта. Это улыбка Иссары, от неё у Иссары морщинка, и Иссара берегла её для боли. Подходящий случай.

— Сильнее, — говорит Ильва.

Я сжимаю спинку кресла. Камень горит ярче. Корвин падает на ладони и хрипит. Горло у меня сводит, и я глотаю раз, другой, и только тогда снова могу дышать.

Ноэль у стены зажимает себе рот обеими руками. У Брама побелели кулаки. Тиан отвернулся к стене. Сайлас смотрит только на меня и шевелит губами, что-то считая.

— Довольно, — говорит Ильва.

Камень гаснет. Боль уходит из меня разом, и от её ухода кружится голова. Корвин стоит на четвереньках, и с подбородка у него на плиты капает пот.

Ильва поднимается.

— Дом Вейр крепок, — говорит она Ровене. Потом мне: — Учите своих мужчин Второму Слову, леди Иссара. А Третье повторите сами. В Ночь Двух Лун я спрошу его снова.

Она идёт к выходу. Стражницы следуют за ней. Ровена задерживается в дверях и смотрит на меня поверх веера.

— Матери пришлось тебя подгонять, сестрица, — говорит она. — Болезнь сделала тебя милосердной.

Она уходит. Я слышу, как во дворе стучат колёса, как Агна провожает гостей, как скрипят ворота. Как падает засов.

Потом колени у меня подгибаются окончательно. Брам подхватывает меня у самого пола. Последнее, что я слышу, — как Ноэль кричит, чтобы несли воду.

Я открываю глаза на кушетке в библиотеке. Надо мной Сайлас. Он держит пальцы у меня на шее и шевелит губами, считая.

Корвин сидит на полу у кушетки, прислонившись спиной к книжным полкам. Лицо у него серое. Рубашка лежит у него на коленях, и камень в ошейнике светится белым.

— Вы нас спасли, — говорит он.

Я сажусь. Голова кружится, и Сайлас придерживает меня за плечо. За дверью Ноэль шёпотом спорит с Агной, и Агна побеждает.

— Вы спасли дом, — говорит Корвин. — Ильва уехала довольной, Ровена уехала злой. Это лучший день этого дома за семь лет.

Он смотрит на меня снизу вверх.

— Зачем ты встал?

— Вы забыли Третье Слово. Ещё один вопрос, и Ильва назвала бы ваш дом порченым. — Он поводит плечом и морщится. — Наказанный раб означает хозяйку, которая помнит Обычай. Ильва любит такие истории.

— Ты знал, чем это закончится.

Корвин пожимает плечами.

— Почему ты молчал? — спрашиваю я. — Ты мог кричать.

— Иссара любила, когда кричат. — Корвин откидывает голову на корешки книг.

Сайлас отпускает моё плечо и отходит к столу. Там стоит флакон тёмного стекла. Сайлас откупоривает его, наливает в рюмку несколько капель чего-то голубоватого и подаёт мне.

— Выпейте, Госпожа.

— Что это?

Рюмка в руке у Сайласа замирает.

— Льдянка, — говорит он медленно. — Вы пили её каждое утро девять лет. Четыре утра подряд вы её пропускаете. Я решил, вы хотите проверить, каково это без неё.

— И зачем она?

Сайлас прищуривается.

— Эхо, Госпожа. Узы соединяют кровь Госпожи с ошейником раба, и эта связь работает в обе стороны. Госпожа посылает боль, и боль возвращается к ней. — Он ставит рюмку на подлокотник кушетки. — Льдянка гасит эхо. Знатные дамы пьют её с того дня, как получают свои первые Узы. Об этом знают Госпожи, их лекари и рабы, которым однажды повезло увидеть, как Госпожа забыла выпить.

— Теперь и мы знаем, — говорит Корвин с пола.

Сайлас переводит взгляд с меня на Корвина и обратно. Между бровей у него появляется складка.

Я беру рюмку. Голубоватая жидкость пахнет мятой и снегом.

Я вспоминаю серебряную фляжку в рукаве Ровены. Глоток у нижней ступени. Дарина, который утыкается лбом в плиты террасы, и Ровену, которая помешивает ложечкой чай.

Я выливаю льдянку в кадку с лимонным деревом у окна.

— Это дерево стоит дороже Ноэля, Госпожа, — замечает Сайлас.

— Значит, ему будет приятно. — Я ставлю пустую рюмку на подоконник. — Я буду чувствовать всё, что делаю, Сайлас. Каждый раз.

— Тогда вы сломаетесь, — говорит Корвин.

Я смотрю на Сайласа.

— Кубок из купальни лежит у меня в шкатулке, на туалетном столике. Возьмите его и узнайте, что было в вине.

Сайлас кланяется и уходит. В дверях он оглядывается, и складка между бровей у него становится глубже.

Мы остаёмся вдвоём. Корвин сидит на полу и разглядывает пустую рюмку.

— Сломаюсь, — повторяю я. — Это вызов?

— Прогноз.

— Тогда спорим.

Он поднимает бровь.

— Мужская половина дома решила учить меня быть Госпожой, — говорю я. — Пусть учат. До Ночи Двух Лун я буду лучшей ученицей в этом доме. Взгляд, голос, плеть, все ваши Слова Обычая. А вы взамен будете учиться у меня.

— Чему?

— Быть людьми.

Корвин смеётся. За эти дни я слышу его смех впервые, и смех у него короткий.

— Мы рабы, Госпожа.

— Ты... В первую очередь вы люди. Брам варит кашу и краснеет из-за подушки. Ноэль поёт так, что у Агны мокнут глаза, я видела. Сайлас шутит про яды, когда ему страшно. Тиан...

Я замолкаю. Про Тиана я знаю меньше всех.

— Тиан смотрит в пол, — заканчиваю я. — Пока что. И это мой самый трудный класс за всю практику. Трудные классы — моя специальность.

Корвин молчит. Потом спрашивает:

— Что получит победитель?

— Если первой сломаюсь я, я выпью льдянку и стану Иссарой. Целиком, без единой ошибки, как вы хотели. Если первыми сломаетесь вы...

— Мы?

— Каждый из вас скажет мне, чего он хочет. Сам.

— Любопытная ставка.

— А вы, Корвин? Чего хотите вы?

— Выиграть спор.

Он долго смотрит на меня. Потом поднимается с пола, держась рукой за полку, и протягивает мне ладонь. Ребром вниз. Для пожатия.

Для пожатия Госпожа подаёт руку равным, вспоминаю я.

Я пожимаю его руку. Ладонь у него горячая. Он задерживает мою руку дольше, чем нужно для пожатия, и большой палец ложится мне на запястье, туда, где он однажды уже искал пульс.

— Скачет, — говорит он тихо.

— Это от стресса.

— Посмотрим, кто сломается первым.

Дверь открывается без стука. Сайлас входит с кубком в руке. Лицо у него белое.

— Серый осадок на дне, — говорит он. — Горчит и пахнет железом. Я видел такой один раз, у своего наставника. — Он ставит кубок на стол. — Вас пытались отравить лунным пеплом, Госпожа. Его добывают только на рудниках Вейр.

Корвин отпускает мою руку.

Рудники Вейр. Рудники Ровены. Голос Иссары в голове молчит. Впервые мне хочется, чтобы он заговорил.

— Кувшин в купальне я проверил ещё в ту ночь, — продолжает Сайлас. — Кувшин чистый. Яд был только в кубке. В купальню в тот вечер входили мы пятеро.

Он смотрит на Корвина, потом на меня.

— А подсыпал его кто-то из нас.