Глава 4. Первый урок

Бумагу Агна приносит к завтраку, на серебряном подносе, рядом с чернильницей и пером.

— Госпожа подпишет?

Ноэль стоит у двери в том же дорожном плаще и держит узелок обеими руками. Брам сидит на ступенях у входа. Сайлас прислонился к косяку. Тиан выглядывает из коридора. Корвин стоит за моим креслом, и я чувствую его затылком.

Я беру бумагу. Буквы чужие, но читаю я их легко: «Раб Ноэль, певец, двадцати одного года, возвращается в школу наслаждений как негодный к службе. Отпечаток пальца прилагается». Отпечаток смазан.

Я беру перо. Ноэль следит за пером, и лицо у него спокойное.

Три дня назад на педсовете у меня в руках тоже была бумага. Характеристика на Ершова Дмитрия, две страницы, а в конце рекомендация перевести его в другую школу. Я её прочла, встала и сказала, что Ершов остаётся в моём классе и отвечаю за него я. Доброты в этом было мало. Это было упрямство, оформленное по всем правилам.

Я кладу перо на поднос. Потом рву бумагу пополам. Потом ещё раз.

— Ноэль останется, — говорю я тихо, голосом Иссары. — Решать, годен ли он, буду я.

Агна выдыхает. Ключи у неё на поясе звякают, и она прижимает их ладонью.

— Подойди, Ноэль.

Он подходит. Узелок падает у него из рук.

— Сними плащ.

Он расстёгивает пряжку, и пряжка поддаётся со второго раза.

— Вечером ты поёшь для меня. И завтра тоже. Ты мой, Ноэль. Из этого дома ты уходишь, только когда я скажу.

Ноэль опускается на колени и прижимается лбом к моей руке. Плечи у него вздрагивают. Чтобы он снова начал дышать, мне пришлось запретить ему уходить.

Брам на ступенях поднимает голову. Сайлас отталкивается плечом от косяка и уходит, пряча улыбку. Тиан исчезает в коридоре.

После завтрака Корвин догоняет меня в галерее.

— Первый урок, Госпожа, — говорит он. — Иногда нам нужна Госпожа.

— Я заметила.

— Добрая женщина может нас отпустить. Госпожа может нас оставить. Здесь между ними разница в рудник.

— А если я хочу, чтобы вы сами решали, где вам быть?

Он останавливается у окна. Внизу, в саду, Ноэль сидит на бортике фонтана и настраивает лютню.

— Тогда сначала научитесь удерживать, — говорит Корвин. — Отпускать будете потом.

Вечером они приходят ко мне в библиотеку все пятеро.

Первым входит Брам. В руках у него бархатная подушка, а на подушке плеть с узлами. Брам кладёт подушку на стол передо мной, поправляет плеть, чтобы она лежала ровнее, и отходит к стене.

— Госпожа, — говорит Сайлас. — Дом посовещался.

— Дом?

— Мужская половина дома. — Он складывает руки на груди. — Позавчера вы посадили нас за стол. Вчера сказали рабу Ровены «спасибо». Сегодня утром оставили Ноэля, и это было хорошо, но леди Ровена обещала Смотрительницу. Если Смотрительница увидит то, что видели мы, нас отправят на Отбраковку раньше, чем она допьёт чай.

— Сайлас говорит, это от яда, — вставляет Ноэль. — Яд отнял у Госпожи память, и Госпожа стала мягкой. Мы поможем вам вспомнить.

— Как?

— Уроками, — говорит Корвин. Он стоит у двери, и лицо его в тени.

Я смотрю на плеть на бархатной подушке. Потом на пятерых мужчин в ошейниках. Пятеро рабов пришли учить хозяйку держать плеть. У нас в школе такое называется... Да нет, у нас в школе такого не бывает.

— И кто будет учителем?

— Все, — говорит Сайлас. — По очереди. Брам начнёт с плети, он лучше всех знает, как с ней управляться.

Брам у стены кивает. Тиан смотрит на плеть, и пальцы у него сжимаются в кулаки.

— А мне на ваших уроках можно задавать вопросы? — спрашиваю я.

Сайлас переглядывается с Корвином.

— Госпожа может всё, — говорит Сайлас.

— Прекрасно. Тогда первый вопрос. Кто из вас придумал этот урок?

Брам у стены краснеет до самой макушки.

Урок Брама начинается на рассвете во внутреннем дворе, и это ещё хорошо, что бить приходится по песку, а не по живым мишеням. За первые десять минут я трижды попадаю плетью себе по лодыжке.

Брам берёт мою руку в свою, огромную, и поворачивает запястье. Плеть свистит и ложится на песок.

— Кисть, — повторяет он с удовлетворением.

Через двор к нам бежит Агна, подобрав юбку, и ключи у неё на поясе звенят при каждом шаге.

— Госпожа! Мать-Смотрительница у ворот. С ней леди Ровена.

Но почему так рано?

Мать-Смотрительница Ильва входит в главный зал, опираясь на посох. Посох белый, с двойным навершием: два серебряных круга, большой и малый. Две луны. Сама Ильва маленькая, в белом балахоне и покрывале до пола. Глаза у неё почти бесцветные.

За ней идут две храмовые стражницы с посохами попроще. Последней входит Ровена, с веером и с улыбкой. Проходя мимо меня, она роняет вполголоса:

— Я же обещала, сестрица.

— Мать, — говорю я и кланяюсь. Глубоко. Перед Смотрительницей спина Иссары гнётся сама, и я впервые благодарна этому телу.

Мои мужчины стоят на коленях вдоль стены. Корвин первый, Тиан последний.

Ильва садится в моё кресло. Мне остаётся стоять.

— Леди Иссара, — голос у неё мягкий. — Глава вашего Дома говорит, что ваши рабы ужинают за вашим столом.

— Глава моего Дома повторяет сплетни с рынка, Мать.

— Значит, леди Ровена лжёт?

Веер Ровены замирает.

— Леди Ровена ошибается, — говорю я. — На рынке много говорят. Ровена много слушает.

Ровена улыбается шире. Ильва переводит на неё светлые глаза и снова смотрит на меня.

— Назовите Первое Слово Обычая.

Память отзывается сразу.

— «Кровь Матери — закон Дома».

— Второе.

— «Мужчина — стена Дома. Стена молчит».

— Третье.

Я открываю рот, и память молчит. Голос Иссары, который все эти дни подсказывал мне каждое имя, пропал. В голове у меня звучит только мой собственный: «Ершов, билет номер семь».

— Третье Слово, леди Иссара.

На экзаменах в педагогическом у меня был один приём на случай пустой головы. Я хвалила вопрос и выигрывала время.

— Это очень хороший вопрос, Галина Пет... — Я прикусываю язык. — Мать.

Ильва медленно наклоняет голову набок.

— Как вы меня назвали?

— Матерью.

Веер Ровены раскрывается. Она прикрывает им рот, и над веером я вижу её глаза. Они смеются.

— Сестрица после болезни путает слова, — говорит Ровена. — Вчера она поблагодарила моего раба. Я решила, у неё жар.

Ильва смотрит на меня долго.

— Тогда спрошу проще. Какой знак ваш Дом ставит на мужчину, которого выпускает за ворота одного?

Про знак память тоже молчит.

— Сколько ударов полагается рабу, поднявшему глаза на Мать?

Я молчу. Стражницы у двери переглядываются. Ровена убирает веер, и улыбка у неё теперь настоящая.

— Леди Иссара, — говорит Ильва, и голос у неё становится ещё мягче. — Хозяйка, которая забыла Обычай...

За моей спиной шуршит ткань.

Корвин встаёт. Без позволения, во весь рост, и делает шаг вперёд, так что оказывается между мной и креслом Смотрительницы.

— Моя Госпожа слишком слаба для ваших вопросов, — говорит он.

В зале становится тихо. Брам у стены задерживает дыхание. Ноэль закрывает глаза. Стражницы перехватывают посохи.

Мужчина встал без позволения. Мужчина первым заговорил с Матерью. Память Иссары возвращается разом, и вместе с ней приходит знание, сколько это стоит.

Теперь все в зале смотрят на него, и о моём Третьем Слове уже забыли. Он подставился сам. Мне он оставил одно: показать при свидетелях, чья у него на шее рука.

Ильва поднимается из кресла. Посох стучит о плиты.

— Стена молчит, — говорит она, глядя на Корвина. — Второе Слово ваш раб помнит хуже вас, леди Иссара.

Она поворачивается ко мне.

— Накажите его, леди Иссара. Или это сделаем мы.

Корвин опускается на колени у моих ног. Камень в его ошейнике горит белым рядом с моим подолом. Он поднимает лицо, и голос у него тихий, для меня одной.

— Сделайте это, Госпожа. Иначе завтра казнят нас всех.