Глава 3. Сестра

Две служанки затягивают на мне платье, а Корвин стоит у двери гардеробной и учит меня быть сестрой.

— Ровена старше вас на шесть лет и глава Дома Вейр. Кланяться положено вам. Вы кланяетесь ей на полголовы и улыбаетесь одним уголком губ.

— А дальше?

— Дальше Ровена касается вашей щеки своей. — Он чуть наклоняет голову. — Правой.

Служанка дёргает шнуровку, и я выдыхаю весь воздух, какой у меня был.

— Что ещё?

— Голос. Вы говорите тише всех в комнате, и вас слушают все.

— Это я умею. Этому учили на первом курсе педагогического.

Слово «педагогический» служанки слышат впервые и на всякий случай кланяются.

Карета Ровены въезжает во двор ровно в девять. На чёрных дверцах блестит серебряный полумесяц над башней. Раб в серой тунике спрыгивает с запяток, распахивает дверцу и опускается на четвереньки у подножки.

Леди Ровена Вейр ступает ему на спину и сходит на землю.

Она выше меня, золотые волосы уложены короной. Глаза у неё зелёные, это у нас семейное. Лицо у неё мягче, чем у Иссары, и улыбка держится на нём так ровно, что я сразу перестаю ей верить.

У нижней ступени она достаёт из рукава серебряную фляжку, делает глоток и прячет фляжку обратно. Потом поднимается ко мне.

Я кланяюсь на полголовы. Ровена касается моей щеки своей, правой, и от неё пахнет фиалками.

— Сестрица, — говорит она. — Ты жива.

Пауза получается короче вдоха, и всё же я её слышу.

— Жива и здорова, — поправляется Ровена и улыбается шире. — Мне сказали, тебе было дурно.

— Кто сказал?

— Ах, сестрица. Новости в этом городе бегают быстрее гонцов.

Она смотрит на мои губы. Потом на руки, на ногти. Потом снова на губы. В купальне Сайлас проверял то же самое, когда спрашивал у Корвина, синели ли у меня губы.

Чай накрывают на террасе. Ровена садится в кресло, раб с запяток опускается на колени у её ног. Он совсем молодой, коротко стриженный, и камень в его ошейнике светится белым. Мои мужчины стоят у стены за моим креслом. Корвин ближе всех, Тиан у самой двери.

Агна разливает чай. Раб Ровены принимает у неё чашку и подаёт мне обеими руками.

— Спасибо, — говорю я.

Он вскидывает глаза. Всего на миг.

Камень в его ошейнике вспыхивает красным. Раб сгибается пополам, утыкается лбом в плиты террасы и замирает. Он молчит, только плечи у него трясутся.

Ровена помешивает ложечкой чай. Лицо у неё спокойное, улыбка на месте.

— Глаза в пол, Дарин, — говорит она. — Сколько раз повторять.

Чашка у меня в руках звякает о блюдце. Я ставлю её на стол.

Камень гаснет. Дарин медленно разгибается и остаётся стоять на коленях, глядя в пол.

— Ты теперь благодаришь рабов, сестрица? — Ровена отпивает чай. — Это новая мода при дворе?

— Сайлас прописал мне вежливость, — говорю я. — От головной боли.

Ровена смеётся. Смеётся она красиво, а глаза у неё при этом остаются внимательными.

— Ты сегодня мягкая, Иссара. Прежняя ты отправила бы этого мальчишку на конюшню за один взгляд. Своего, моего, любого.

— Своего наказывай сама. У тебя прекрасно получается.

Ровена ставит чашку. Её взгляд скользит мимо меня, к стене, и останавливается на Корвине.

— Кстати, о твоих мальчиках. Продай мне северянина.

За моей спиной так тихо, что я слышу, как Корвин дышит.

— Семь лет ты его ломаешь, — продолжает Ровена, — а он всё так же держит спину прямо. Признай, сестрица, он тебе не по зубам. Я дам тысячу золотых. Втрое больше, чем ты за него отдала.

— Корвин остаётся у меня.

— Две тысячи.

— Ровена, я ответила.

Улыбка у Ровены становится кривой.

— Ты отказываешь главе своего Дома из-за раба?

— Я отказываю сестре, которая приехала без приглашения.

Она поднимается, опирается ладонями о стол и наклоняется ко мне через чайник. Фиалками пахнет сильнее.

— Тогда послушай сестру, Иссара. Вчера вечером твои мужчины ужинали за твоим столом. Сегодня утром об этом говорит весь рынок. Дом, где рабы забыли руку Госпожи...

Вчера вечером. Гонец Ровены отдал письмо у калитки, а ворота Агна заперла сразу после ужина, я видела это сама. Значит, кто-то из этого дома ночью добежал до Ровены. Тиан у двери опускает голову ещё ниже.

Ровена шипит.

Я кладу ладонь на стол.

— Ровена, — говорю я тихо. — Сядь.

Тридцать подростков замолкают от этого голоса на середине слова.

Ровена садится.

Она садится раньше, чем успевает подумать, и сама это понимает. Улыбка у неё исчезает, и на миг на лице проступает растерянность. Потом улыбка возвращается на место.

Ровена долго смотрит на меня. Дарин у её ног успевает поднять глаза и опустить их снова.

— Знаешь, сестрица, — говорит она наконец, — будь я суеверной, я бы решила, что в тебя кто-то вселился.

Корвин кладёт руку на спинку моего кресла. Я чувствую это лопатками.

— Будь ты суеверной, — отвечаю я, — ты бы больше молилась и меньше пила из фляжки.

Рука Ровены дёргается к рукаву и останавливается на полпути.

Она встаёт, расправляет юбки и снова улыбается. Дарин поднимается следом.

— Береги себя, Иссара. — На середине лестницы она оборачивается. — Смотрительнице будет интересно, как ты ведёшь дом.

Карета уезжает. Дарин стоит на запятках и держится за поручень обеими руками.

***

В спальне я закрываю дверь и сажусь прямо на пол. Колени у меня дрожат.

Корвин входит следом и останавливается у порога.

— «Меньше пила из фляжки», — повторяет он. — Вчера вы ошиблись трижды. Сегодня один раз попали в цель.

— Она смотрела на мои губы.

— И на ногти. У отравленных они синеют. — Он садится на корточки напротив меня, и его лицо оказывается вровень с моим. — Сутки Ровена ждала гонца с вестью о смерти сестры. Сегодня она приехала узнать, куда он делся.

— Значит, это она?

— Значит, она что-то знает. И молчит. Скажи она вслух, что сестра должна была умереть, ей придётся объяснить, откуда она это знает. — Корвин смотрит на меня в упор. — Ей нужен свидетель. Или Смотрительница, которая всё найдёт сама.

В дверь стучат. Корвин поднимается раньше, чем входит Агна.

— Госпожа, — Агна кланяется. — Вечером дом ждёт вашего выбора.

— Какого выбора?

— Обычай, Госпожа. После болезни Госпожа выбирает себе наложника на ночь. Так дом узнаёт, что она поправилась.

Корвин отходит к окну и смотрит в сад.

— А если я выберу выспаться?

— Тогда к утру рынок решит, что Госпожа при смерти, — ровно отвечает Агна. — А к обеду об этом узнает леди Ровена.

Я перебираю варианты. Брам в любом случае будет спать у порога. Сайлас всю ночь будет считать мне пульс. Тиан ещё ребёнок, и он смотрит на меня с ужасом. Корвин стоит у окна спиной ко мне, и об этом варианте я почему-то запрещаю себе думать.

Остаётся тот, кто хочет этого сам.

— Ноэль, — говорю я.

Агна кланяется с облегчением. Корвин так и стоит лицом к саду.

У меня есть план. Ноэль придёт, дом увидит, что он пришёл, а спать он будет в кресле у окна. Кресло широкое, места хватит.

Ноэль приходит в полночь. На нём шёлковый халат, который больше показывает, чем прячет. Волосы у него влажные после купальни, в руках флакон с маслом, и от него пахнет сандалом.

— Госпожа, — говорит он и опускается на колени у кровати.

Я открываю рот, чтобы рассказать ему про кресло. Он берёт мою ступню в ладони и касается губами щиколотки. Потом чуть выше. Губы у него тёплые, и дело своё он знает. Девять лет учёбы, вспоминаю я. Отличник.

Его губы поднимаются к колену.

— Ноэль, — говорю я, и голос у меня даёт петуха. — Стоп.

Он замирает.

— Идите к себе. Отдохните. Спасибо вам.

Ноэль медленно поднимает голову.

— Госпожа меня благодарит?

— Да. За вчерашнюю песню. Идите спать, Ноэль.

Он встаёт, запахивает халат и кланяется низко, до самого пола. В дверях он улыбается мне той же улыбкой, с которой вчера рассказывал, за что его купили. Потом перешагивает через Брама и уходит.

Я лежу и смотрю в балдахин час, может быть, два. Я прогнала из постели самого красивого мужчину, которого видела в жизни, и мне так стыдно, что я встаю и иду его искать.

Брам на пороге поворачивает голову.

— Ноэль внизу, Госпожа, — говорит он в потолок. — У Агны.

Я спускаюсь по лестнице босиком. В нижнем зале горит одна лампа. Агна сидит за столом в ночном чепце, перед ней чернильница и лист бумаги. Ноэль стоит напротив. Он успел переодеться в дорожный плащ, у ног лежит узелок.

— Верните меня в школу, госпожа ключница, — говорит он. — Напишите, что я негоден. Госпожа меня отослала, весь дом видел.

Агна вздыхает и обмакивает перо в чернила.

— Утром Госпожа подпишет, — говорит она. — Ты сам этого хочешь, мальчик?

— Госпоже я без надобности. Значит, и себе тоже.

Агна пишет и подвигает к нему лист. Ноэль обмакивает палец в чернила и прижимает его к бумаге под строчками, прочесть которые ему запрещено.

Я делаю шаг из темноты. Чья-то ладонь ложится мне на локоть и тянет назад.

Корвин стоит на ступеньку выше меня, в тени лестницы.

— Сейчас вы сделаете хуже, — шепчет он.

— Что значит «негоден»?

— Школа наслаждений забирает негодных обратно и платит за них треть цены. — Он смотрит на Ноэля поверх моей головы. — А потом продаёт на рудники. Певцы там живут год.

— Я всего лишь отпустила его спать.

Корвин наклоняется к самому моему уху.

— Вы только что убили его добротой. Завтра научитесь, как это исправить.