Глава 10. Предатель

Губы его касаются моих. Зубы прихватывают мою нижнюю губу, зло, до боли. Я кусаю в ответ. Во рту кровь. Корвин слизывает её с моих губ, и я ловлю его язык своим. Я поднимаюсь на носки, чтобы достать. Его пальцы зарываются мне в волосы и оттягивают голову назад, вторая рука держит ремень у меня на талии, как поводок. Потом кулак разжимается, и плеть падает на камни. Ладонь ложится мне на талию и вжимает меня в него. Я хватаю его за плечи и тяну ниже, к себе. Повязка съезжает у меня с ладони, и порез ложится прямо на камень в ошейнике.

Камень вспыхивает белым. В горле у меня начинает стучать второй пульс, чуть быстрее моего. Так было в Яме.

Я отрываюсь от Корвина. Губы саднит.

— За это тебя казнят.

— На площади, — говорит Корвин и большим пальцем стирает кровь с моей нижней губы.

— Ты можешь уйти без наказания.

Корвин смотрит на дверь в дом. Потом на меня.

— Я остаюсь.

Дверь музыкальной гостиной в трёх шагах от фонтана. Корвин закрывает её за нами спиной и на ощупь поворачивает ключ. На полу лежат две полосы лунного света, большая и малая. У окна стоит кресло Ноэля.

Корвин прижимается губами к ямке под ухом, и второй пульс в горле частит. Вместе с ним по Узам приходит жар. Он поднимается от живота к горлу и там остаётся.

В Яме Узы несли мне его боль. Сейчас они несут его желание, и желания там больше, чем злости.

Про эту половину эха Сайлас рассказать забыл.

Пальцы Корвина находят у меня на спине пуговицы. Их сорок. Он расстёгивает их по одной, сверху вниз. После каждой по спине пробегают мурашки, а следом его ладонь. На двадцатой он теряет терпение и дёргает. Остальные пуговицы скачут по паркету.

Девятую ступень, «Шнуровку», мы пропускаем.

Платье сползает с плеч. Корвин опускается на колени, прямо в лунную полосу. Подол поднимается вместе с его ладонями. Губы касаются моего колена, потом другого, потом выше, с внутренней стороны бедра. Дыхание у него горячее, щетина царапает кожу.

«Одиннадцатая ступень, "Колени", — сообщает у меня в голове Ноэль голосом отличника. — С каждым поцелуем всё медленнее».

Губы Корвина поднимаются выше. Быстрее.

Я держусь за спинку кресла Ноэля. Другую руку запускаю Корвину в волосы и сжимаю в кулак. В ответ он прикусывает кожу там, где кончается чулок. По Узам приходит то, что он чувствует сейчас, у моих ног, и колени у меня подгибаются.

Корвин поднимается, подхватывает меня под бёдра и сажает на подоконник. Стекло холодит голую спину, а спереди меня обжигает он.

Я стягиваю с него рубашку. Руна под ключицей горячая. Я прижимаюсь к ней губами, и Корвин находит мой рот. Его стон я чувствую губами раньше, чем слышу.

Двенадцатая ступень, «Жар», даётся мне с первого раза. Тринадцатую, «Ожидание», Корвин пропускает целиком.

Он подаётся ко мне, и я обхватываю его ногами. Каждое его движение приходит ко мне дважды: телом и по Узам. Его жар и мой сходятся у меня в горле, и я путаю, где чей.

Я кладу ладонь ему на затылок. Три вдоха. Четыре. Дальше я сбиваюсь.

Он хрипло шепчет что-то по-северному, мне в плечо.

Между лунными полосами на пол ложится третья, жёлтая. Под дверью свет свечи.

Ручка дёргается. Ключ держит.

— Госпожа? — Женский голос. — Ваша плеть валяется у фонтана.

Корвин замирает. Потом, глядя мне в глаза, медленно ведёт губами по щеке.

— Оставь её, — говорю я двери.

— Но так не положено, Госпожа.

По Узам приходит злость. Корвин прикусывает мочку моего уха, и я впиваюсь ногтями ему в плечи.

— Я должна идти, — выдыхаю я.

— Да, — отвечает Корвин.

Жёлтая полоса дрожит на полу, потом уползает под дверь. Шаги стучат по камням и стихают где-то у фонтана.

Корвин дышит, упираясь лбом мне в плечо. Отступает он первым.

— Это был урок, — говорит он. — Госпожа берёт, что хочет.

Я слезаю с подоконника, и подол падает на место. Расстёгнутое платье придерживаю на груди рукой.

— Тогда урок ты провалил.

— Что?

Я кладу два пальца ему на шею, над ошейником. Пульс под ними скачет. Второй стучит у меня в горле, и он всё ещё его.

— Узы работают в обе стороны, Корвин.

Корвин уходит во двор, с рубашкой в руке. Пятую свечу он гасит пальцами на ходу.

***

В полночь я перестаю притворяться, что сплю, накидываю халат и иду искать Корвина. Я должна знать, что у него на уме.

Брам на пороге поднимает голову.

— Корвин на крыше, Госпожа, — говорит он в потолок. — Он сидит там каждую ночь, когда ему плохо спится. Смотрит на север.

Брам сегодня разговорчив.

Крыша для примирения высоковата. Я иду ждать в комнату Корвина.

Комната у него самая маленькая на мужской половине. Узкая кровать, табурет, на табурете сложенная рубашка. Окно открыто. Сквозь него виден скат крыши, а на скате тёмная фигура. Корвин сидит, обхватив колени, лицом к северу, и над ним стоят две луны, большая и малая.

Я сажусь на край кровати. Подушка под локтем твёрдая. Я приподнимаю её.

Под подушкой лежит бумажный свёрток. В бумагу завёрнут флакон тёмного стекла. Я поднимаю его к окну, к свету двух лун. На дне лежит серый осадок.

Я вынимаю пробку. Пахнет железом.

За окном скрипит черепица. Я затыкаю флакон пробкой и прячу его в рукав халата вместе с бумагой. В ту же секунду в окне появляются ноги Корвина, а следом и он сам.

Он спрыгивает с подоконника и замирает. Я сижу на его кровати, в халате, с его подушкой на коленях.

— Брам сказал, вы на крыше, — говорю я.

— Брам много говорит для Брама. — Корвин смотрит на подушку. — Зачем вы пришли, Госпожа? Если хотели вызвать меня для использования — достаточно было отдать приказ.

Флакон холодит мне запястье. Ровно там, где Корвин однажды искал мой пульс.

— Что вы делали в купальне, пока Иссара пила вино?

— Стоял на коленях и ждал восемнадцатого удара.

— Вы хотели её убить?

— Каждый день. Семь лет. — Корвин садится на табурет, прямо на сложенную рубашку. — А ночью поднимался на крышу и смотрел на север. Так было легче дожить до утра.

Он переводит взгляд с подушки на мои губы. Я вспоминаю его поцелуи.

— Иссара не расставалась с плетью, — говорит Корвин.

Я кладу подушку на место и встаю. Флакон в рукаве при этом звякает о кольцо, и я прижимаю локоть к боку.

Выхожу не прощаясь.

Камин в библиотеке давно остыл. Я вынимаю флакон из рукава и закапываю его пальцами в кадку с лимонным деревом, под самые корни. Сайлас говорит, дерево стоит дороже Ноэля. Может, и так.

Бумагу я сую в карман халата. До рассвета я сижу в кресле у кадки и жду, пока посветлеет окно.

Стражницы Матери стучат в ворота, когда Агна только разжигает на кухне печь.

Их трое. Двух я помню по визиту Ильвы, у них те же посохи. Третья, сестра Орса, высокая, с узким лицом, протягивает мне лист.

— Донос на ваш дом, леди Иссара. Мать Ильва велела проверить.

Без подписи. «Раб Корвин из Дома леди Иссары Вейр хранит яд. Под подушкой».

Корвина выводят во двор и ставят на колени у фонтана. Брам встаёт рядом с ним, и стражницы обходят Брама по дуге. На мужской половине трещит ткань. Из окна Корвина вылетает пух и оседает на бортике фонтана, у вчерашних свечей.

Корвин смотрит на пух. Потом на меня.

Стражница возвращается с пустыми руками. Сестра Орса поджимает губы.

— Обычай позволяет осмотреть весь дом, леди Иссара.

— Осматривайте.

Они осматривают. Переворачивают сундуки на мужской половине, вытряхивают мои шкатулки, простукивают посохами стены в галерее. В библиотеке молодая стражница втыкает посох в кадку с лимонным деревом. Посох уходит в землю на ладонь от корней. Я считаю про себя. На третьем счёте Сайлас говорит от двери:

— Осторожнее, сестра. Это дерево стоит дороже Ноэля.

— Это правда, сестра, — подтверждает Ноэль. — Я узнавал.

Стражница вынимает посох из земли и вытирает его о подол.

К полудню они уходят. Сестра Орса задерживается у ворот.

— Мать Ильва будет рада узнать, что донос солгал, — говорит она, глядя на Корвина у фонтана.

Калитка закрывается. Я достаю из кармана бумагу и разворачиваю её на солнце.

На бумаге нарисована рыба. Хвост у неё короткий, морда тупая. Рыбу рисовала я, на бумаге для писем, и под ней моей рукой выведено слово. Этот букварь я склеила сама. Он в доме один, и он у Тиана.

Тиан стоит на ступенях кухни с ведром воды. Он видит бумагу у меня в руке, и ведро выскальзывает у него из пальцев. Вода бежит по ступеням во двор.

Тиан опускается на колени прямо в лужу.

— Вино подал я, Госпожа.

Ноэль у фонтана хватается за бортик. Сайлас медленно поворачивает голову. Брам смотрит на Тиана, и кулаки у него сжимаются.

— Рассказывай, — говорю я. — По порядку.

Тиан рассказывает, глядя в воду.

— Нас с Лианом продали за долги матери. Леди Ровена купила обоих. Меня она продала Госпоже за дёшево, а Лиана оставила себе. Она его била. В тот вечер её человек передал мне бумажку с серым порошком. Я должен был высыпать в кубок, когда Госпожа останется с северянином одна. — Он сглатывает. — Я высыпал.

— А флакон?

— Три дня назад мне велели положить северянину под подушку, когда его комната опустеет. Вчера вы с северянином уехали к леди Илес, а я остался дома. Завернуть было во что-то надо. Бумага была только в букваре.

— Кто рассказал Ровене про наш первый ужин?

— Я.

— А про рынок?

— Я. Её человек спросил, куда пошёл Брам.

Брам поднимается. Медленно, во весь рост.

— Зачем, Тиан?

— Лиан. — Тиан поднимает на меня глаза. — Мой брат. Ему двенадцать. Он на рудниках Вейр, в нижней штольне. Каждые три дня я посылаю леди Ровене весть. Пока вести приходят, Лиан живой.

«Хочу вас и халвы». Это задание Тиан сдал мне зачёркнутым так густо, что перо прорвало бумагу. Врал, значит?

— Халва для кого, Тиан?

— Для Лиана. Он её любит. — Тиан опускает голову ниже. — А вас я и правда хочу.

Брам уходит на кухню. Возвращается он с ножом для мяса и кладёт его на бортик фонтана, рядом с моей плетью. Потом отступает к стене.

— Вы должны наказать его, госпожа.

Тиан ползёт к фонтану на коленях, берёт нож и протягивает его мне на обеих ладонях, рукоятью вперёд.

Так в первую ночь Корвин подавал мне плеть.

Я беру нож. Рукоять тёплая от солнца. Все смотрят на мою руку.

— Брам, — говорю я. — Отнесите на кухню. Им режут мясо.

Брам смотрит на нож, потом на меня. Берёт нож и уносит.

— Тиан живёт, — говорю я. — Его брата мы заберём. Все свободны.

— Ильва назовёт это порчей, Госпожа, — говорит Сайлас.

— Ильве я отвечу сама. Третье Слово я уже выучила.

Ноэль уходит первым, вытирая глаза рукавом. Агна уходит последней и уводит с собой Сайласа за локоть.

Корвин остаётся у фонтана.

Я сажусь на мокрую ступеньку рядом с Тианом. Так мы оказываемся на одной высоте. С девятым «Б» это работает лучше любой трибуны.

— Почему я живой, Госпожа? — шепчет Тиан.

— Потому что я готова дать тебе шанс, Тиан. Через два дня у Лиана будет другой дом. Но впредь ты не должен обманывать и предавать.

— Раньше вы бы сделали иначе.

— Раньше я была другой.

— Как это?

— Я и Иссара — мы раз… — начинаю я и замолкаю, вспомнив, что говорить этого вслух нельзя.

У Тиана в глазах мелькает какая-то мысль, но тут же исчезает. Он смотрит на меня. Губы у него шевелятся. Тиан сжимает пальцы на коленях. Кланяется, касаясь лбом мокрой ступеньки, и уходит в дом. Букварь прижимает к груди.

Корвин поднимается с колен и стряхивает с плеч пух.

— Вы подарили ему жизнь, Госпожа, — говорит он. — Но отдали свою ему в руки. Думаю, он понял.

— Он ребёнок.

— Ему девятнадцать. И его брат у Ровены.

— Ершову пятнадцать. За него я тоже поручилась.

— И чем это закончилось?

— Я вытолкнула его из-под колёс машины. А сама оказалась здесь.

Я поднимаюсь со ступеньки и отряхиваю подол.

Через час выхожу на кухню. Агна стоит у двери со свечой.

— Калитка открыта, Госпожа. Засов поднят изнутри. Тиан пропал.

Я выбегаю за калитку босиком. Улица пустая до самого поворота. Над крышами стоят две луны, обе почти полные, и камни мостовой под ногами холодные.

За моей спиной — шаги. Корвин спустился с крыши.

— К рассвету Ровена узнает, кто живёт в теле её сестры, — говорит он.