Глава 11. Правда за правду

Утром после побега Тиана Брам рисует на кухонном столе рудники Вейр. Рисует он пальцем, по муке.

— Ворота. — Брам ставит точку и ведёт от неё линию вниз. — Верхняя штольня. Взрослые. — Вторая линия ложится ниже первой и выходит тоньше. — Нижняя. Дети. Там узко.

— А к нижней как попасть?

Брам ведёт пальцем вбок, мимо ворот, к самому краю стола, и рисует маленький круг.

— Старый колодец. Сухой. Брам там лазил.

Я пишу пропуск на листе гербовой бумаги: «Подателю, рабу Браму из Дома леди Иссары Вейр, пройти на рудники Вейр по делу Дома». Потом снимаю с пальца кольцо с печаткой, грею воск над свечой и прижимаю к нему кольцо. На воске остаётся полумесяц над башней.

Кольцо я тоже отдаю Браму. Оно налезает ему только на мизинец.

— Ровена узнает, что вы там побывали, Госпожа, — говорит Сайлас.

— К тому времени Лиан будет на этой кухне. Тогда и Тиан вернется.

Сайлас кладёт перед Брамом бумажку с порошком.

— Сонное. Щепоть в котёл стражницам, и до утра они твои.

Агна заворачивает хлеб. Брам прячет пропуск под рубашку, хлеб в сумку.

— Не забывайте меня, Госпожа. Что бы ни случилось.

***

Ровена молчит. Ильва молчит тоже.Тиан ушёл восемь ночей назад, Брам — следующей ночью.Город поёт песню про певчего и его Госпожу. Ноэль слышал её во дворе и за ужином напел нам все куплеты.Каждое утро Ноэль варит кашу с шафраном подаёт мне сам. Корвин снова садится за стол последним. Посуду моет молча. На моём пороге седьмую ночь лежит покрывало Брама, сложенное вчетверо. По ночам черепица над моей спальней скрипит до рассвета. Но Корвин не приходит.На седьмую ночь он стучит в дверь.Я беру лампу и открываю. Корвин переступает через покрывало Брама и задвигает за собой засов.— Разговор для двоих, — говорит он.Рукава у него в извёстке, на сапогах подсохла глина.— Где ты был?

— Я кое-что узнал, Госпожа. — Он сбивает извёстку с рукава. — Брам ушёл к Колодцу. Но тот колодец оказался не так прост.

— И что же там?Корвин опирается бедром о стол. Глаза его лихорадочно блестят. И я чувствую, как щеки заливает жар. Как не вовремя.

— Храмовый сторож любит вино, — говорит Корвин. — После третьей кружки он рассказал мне про архив. Жрицы записывают туда всё, что Колодец умеет. Так вот. Через него пришлые могут уйти обратно, если только их тело в том мире ещё не остыло. — Он смотрит мне в глаза. — Там написано, как вам вернуться домой, Госпожа.Лампа в моей руке вздрагивает. Я ставлю её на стол.

— Ты хочешь от меня избавиться?

Корвин молчит. Кажется, он даже растерян.

— А если я там уже в могиле?

— Конечно, сначала мы должны это выяснить. Возможно, вас там кто-то ждет.Корвин пожимает плечом.

Вот как, значит. Он хочет, чтобы я вернулась домой.— Выбирать будете вы, — добавляет Корвин. — Раб принёс Госпоже свободу. Какая ирония.

Мне хочется запустить в него лампой. Иссара бы так и сделала. Когда-нибудь он меня доведёт, и я запущу тоже.Я опускаюсь на край кровати.Дома меня ждут девятый «Б», годовой отчёт и педсовет в последнюю пятницу месяца. Дома кашу я варю себе сама, из пакетика, и ем её на бегу. А здесь… Я так привыкла ко всем. А может даже полюбила.

Я могла бы остаться.Я примеряю эту мысль. Она мне впору.— А если я останусь? — спрашиваю я.Корвин открывает рот.В дверь стучат.Корвин отодвигает засов. На пороге Сайлас, за его плечом Ноэль со свечой. Ноэль обходит покрывало Брама, Сайлас через него перешагивает.— Мы всё слышали, — говорит Сайлас. — Двери в этом доме тонкие. А что вы пришлая, мы догадывались давно.Ноэль ставит свечу рядом с моей лампой.— Вы съедаете мою кашу до дна, — говорит он. — И каждое утро говорите спасибо.— Белену с беладонной вы путаете до сих пор, — добавляет Сайлас.Я перевожу взгляд с одного на другого.— Кто ещё догадался?— Агна думает, что вы ударились головой, — говорит Ноэль. — И молится, чтобы подольше не заживало.Сайлас подходит к очагу и смотрит на огонь.— Записи о пришлых хранятся в нижнем зале архива, — говорит он. — Туда пускают только жриц. Хранительница архива три года назад почти ослепла. Глаза ей вернул я. Она мне должна.— Она пустит нас?— Завтра после полуночи, через боковую дверь. Свитки она принесёт сама, ей известна нужная полка.— Надолго?— На одну лампу масла.— Успеем, — говорит Корвин.— Идём втроём, — продолжает Сайлас. — Вы, Корвин и я. Хранительница откроет дверь мне.Ноэль поднимает голову.— А я?— А ты останешься, — говорю я. — Вдруг вернется Брам или Тиан. Кто-то должен их встретить.Ноэль вздыхает.Сайлас уводит Ноэля. Корвин задерживается у двери, рука на засове.— Ты мне должен ответ, — говорю я.— Возьмите тёплый плащ. В нижнем зале сыро.Он выходит.Этой ночью черепица над моей спальней молчит. Под утро я открываю дверь. Корвин спит на моём пороге, на покрывале Брама.

Сестра Ветта открывает нам боковую дверь храма после полуночи. Она маленькая, с белыми бровями, и щурится на Сайласа снизу вверх. Корвина она разглядывает дольше.— Пока горит лампа, — говорит она. — Погаснет, и я поднимаю тревогу.Она кивает на Корвина.— Вниз идёт тот, кто читает. Второй ждёт у лестницы. Под храмом я спрячу одного.Архив лежит под храмом. Корвин остаётся у верхней ступени, лицом к двери в зал. Прежде чем отпустить меня вниз, он натягивает мне на лоб капюшон.— Ступени стёрты. Держитесь за стену.Мы спускаемся по узкой лестнице, Сайлас впереди с лампой, я следом, в старом плаще Агны. Мужчину ночью в храме сжигают вместе с лампой.

Внизу полки тянутся до самого свода. Пахнет воском и пылью. Сайлас ведёт пальцем по корешкам и читает их быстрее меня.— Пришлые, — говорит он и вытаскивает тонкую книгу в чёрной коже. — А мне нужен Обычай. Он дальше.Он уходит с лампой в соседний проход, а я сажусь на ступеньку стремянки и открываю книгу у края светлого пятна.Имена. Даты. Тела. Леди Амма Сарн, двести одиннадцать лет назад.«Пришлая назвалась Анной. Говорила, что пекла хлеб в городе, где дома выше храмов. Говорила, что в её мире тело её спит в белой комнате и над ним пищит железная птица. Птица пищит до Ночи Двух Лун. После той ночи птица замолкает, и тело умирает. Пришлая просила отвести её к Колодцу, чтобы Колодец вернул её назад.Колодец исполняет одно чудо в год. В тот год Великая Мать попросила у Колодца дождя для южных полей. Пришлую сожгли на рассвете. Дождь шёл девять дней».Железная птица у нас называется монитором. Пищит она раз в секунду.Где-то в областной больнице над учительницей литературы сейчас пищит монитор. Но это в лучшем случае. В худшем — этой учительницы уже нет. Галина Петровна, наверное, уже ищет мне замену до конца четверти.Я перечитываю страницу ещё раз.— Госпожа.Сайлас стоит в проходе с раскрытым свитком в руках. Лампу он ставит на полку, и свет падает ему на лицо снизу. Руки у него дрожат.— Слово Отречения, — говорит он. — Госпожа произносит его у Колодца в Ночь Двух Лун. Узы её Дома падают со всех мужчин разом. Колодец отдаёт на это своё чудо целиком.Он подаёт мне свиток. Слово короткое, точнее — девять слов. Я запоминаю с первого раза.

Ниже, под чертой, выведено: «Отрёкшиеся». Чернила на этом слове выцвели до коричневого. Строки под ним чистые до самого края свитка.Сайлас смотрит на книгу у меня на коленях. Потом на свиток. Одно с другим он сложил раньше меня.— Чудо одно, Госпожа.— Я умею считать, Сайлас.Пламя в лампе опускается и чадит.По лестнице без света спускается Корвин. Стёртые ступени под ним молчат.— Стражница, — говорит он одними губами.Сайлас прикрывает лампу ладонью. Корвин встаёт между мной и лестницей, так близко, что мой капюшон задевает его плечо. Сквозь пальцы Сайласа сочится рыжий свет. Его хватает на ошейник Корвина и на жилку у края ошейника.Сверху, по каменному полу храма, проходят шаги стражницы.Жилка бьётся чаще раза в секунду.Девять слов.Мы ждём, пока шаги уйдут за алтарь.У боковой двери сестра Ветта забирает у Сайласа лампу. Масла в ней осталось на донышке.Корвин первым выходит в переулок.— Нашли? — спрашивает он.— Да.До самого дома он идёт на шаг позади меня и молчит. У нашей стены он подтягивается на руках и уходит по крыше.Я останавливаю Сайласа у ворот.— О чуде знаем мы двое, Сайлас.Сайлас поднимает глаза на крышу.— А Корвин?— Корвину я расскажу про белую комнату.Сайлас поправляет на плече сумку.— Я умею хранить секреты, Госпожа, — говорит он.

***

Корвин ждёт меня в библиотеке, на полу у камина, и ворошит угли.Сайлас за моей спиной тихо закрывает дверь с той стороны.— Что вы нашли? — спрашивает Корвин, глядя в огонь.Я сажусь на ковёр в шаге от него, как была, в плаще Агны.— Думаю, дома, я жива, — говорю я. — Лежу в белой комнате, и над моей кроватью пищит железная птица. Колодец может вернуть меня туда. До Ночи Двух Лун.Корвин кладёт кочергу. Долго смотрит на угли.— Хорошо, — говорит он.— Правда за правду, Корвин. Кто вы?Он поднимает голову. В первую ночь в купальне этот вопрос задавал он.— Раб Дома Вейр. — Он снова берёт кочергу. — Так написано на ошейнике.— Но я хочу правду.— А как я могу быть уверен, что вы не солгали?

Угли под кочергой рассыпаются искрами.

— Я ведь могу приказать, — говорю я.— Прикажите. — Корвин смотрит в огонь.

Я встаю на колени и придвигаюсь к нему вплотную. Забираю у него кочергу и кладу её на камни.Потом беру его за ошейник.

Корвин замирает. Под моими пальцами бьётся жилка.Я тяну его к себе. Он наклоняется ровно настолько, насколько я тяну. Его дыхание ложится мне на губы.— Приказ? — спрашивает он.— Просьба.Большим пальцем я глажу жилку над ошейником. Она частит.— Уберите руку, Госпожа.— Сначала ответ.Он отводит глаза к огню.— Смотри на меня, Корвин.Он смотрит. В его глазах отражаются угли, и зрачки сужаются в две чёрные щели.— Кто ты? — спрашиваю я шёпотом.Корвин накрывает мою руку на ошейнике своей ладонью. Ладонь горячая. Я жду, что он отнимет мою руку. Он прижимает её крепче.— Зачем вы это делаете?Свободной рукой он расстёгивает ворот. В свете камина темнеет руна под ключицей. Угли за его спиной вспыхивают и тянутся к нему.— Корвин, сын Ульвара. Владыка Северных земель. Грозовая руна. Её ставят наследникам Севера в день рождения. Ошейник держит грозу семь лет.Я кладу ладонь на руну. Под ладонью ворочается гром. Далеко, за горами.Крыши. Темнота под храмом, где он шёл без лампы.

— Я дракон, — добавляет он.

Я замираю на несколько мгновений. Такого я никак не ожидала.

— Почему ты молчал?— В плену я назвался сыном кузнеца. Узнай Империя, кого взяла, Север отдал бы за меня побережье.

Корвин берёт мою руку и разворачивает ладонью вверх. Пальцы у меня ледяные. Он прижимается губами к запястью, туда, где в первую ночь искал пульс, и дышит на кожу, пока она не оттаивает.

— Ваше сердце спешит, — говорит он.— Теперь оно спешит всегда.— Из-за меня?— Льстишь себе.— Пульс говорит другое.

Губы поднимаются по внутренней стороне руки к сгибу локтя. Там кожа тоньше, и вдох застревает у меня на середине.

Корвин зарывается лицом мне в волосы.— Воск, — шепчет он. — Фиалка. И вы.

Он берётся за косу. Волосы у Иссары до пояса, и Корвин распускает их прядь за прядью, каждую пропускает сквозь пальцы до самого кончика. Костяшки задевают шею, скользят вдоль позвоночника и возвращаются за новой прядью. Я забываю, что собиралась сказать. Последнюю прядь он отводит мне за плечо и целует шею. Губы у него горячие. Я склоняю голову набок, чтобы ему было удобнее.

А потом он целует меня в губы. Этот поцелуй он растягивает: пробует нижнюю губу, потом верхнюю, и я приоткрываю рот ему навстречу.

Застёжку плаща Агны он поддевает одним пальцем. Плащ сползает. Я стаскиваю с Корвина рубашку через голову и веду ладонями по голой спине. Пальцы находят рубцы. Я трогаю их по одному, и Корвин вжимает меня в себя так, что камень в его ошейнике упирается мне в ключицу.

Камень горячий. Руна под моей ладонью ещё горячее. Я веду пальцем по острой грани камня, пока она не рассекает кожу, и прижимаю порез к камню. В горле у меня начинает стучать второй пульс. Его.

Я касаюсь губами его плеча. Второй пульс спотыкается. Касаюсь ниже, и он сбивается снова. Теперь я знаю, где у Корвина слабые места. Я собираюсь найти их все.

Его губы спускаются по моей шее к вороту платья.— Позовите, — выдыхает он мне в волосы.— Ты и так здесь.— Позовите меня.— Иди ко мне, Корвин.

Узел на поясе он распускает одной рукой. Платье стягивает с меня по одному плечу и целует каждое. Ткань сползает до талии, тепло камина ложится мне на кожу, а следом ложатся его ладони. Губы спускаются от плеча к груди и задерживаются там. Язык обводит сосок, и спина у меня выгибается сама. Я запускаю пальцы Корвину в волосы и держу. Пусть задержится ещё.

Ладонь на моём животе замирает. Ждёт. Живот поднимается ей навстречу с каждым вдохом. Корвин улыбается, я чувствую эту улыбку кожей. Он знает, чего я жду. И тянет.

— Корвин…— Да, госпожа?— Ты издеваешься.— Учусь у лучших.

Ладонь наконец скользит ниже. Губы идут следом. Корвин стягивает платье с моих бёдер, и я хватаюсь за ковёр. Ворс выскальзывает у меня из пальцев. Камень в ошейнике царапает внутреннюю сторону бедра. Корвин целует меня так, что я забываю своё имя. Оба имени.

Узы доносят до меня его голод. Ему нравится то, что он со мной делает: пальцы у него на моих бёдрах дрожат, и его удовольствие ложится поверх моего. Теперь мне горячо за двоих.

Я тяну его за волосы к себе. Корвин поднимается по мне поцелуями: живот, грудь, шея, губы. На его губах мой вкус.

Пряжка ремня поддаётся мне с третьей попытки, пальцы дрожат. Корвин дышит ртом и ждёт.

Я толкаю его в грудь. Он послушно опрокидывается на ковёр и закладывает руки за голову. Лежит подо мной, а смотрит свысока.

— Что говорят Узы? — спрашивает он.— Что тебе хорошо.— Ещё?

Я прислушиваюсь. Под жаром, под нетерпением, глубже, бьётся что-то ещё. Я тянусь к нему, и Корвин тут же закрывается.

— Это всё, — говорю я.

Он приподнимается и целует меня в висок.

Я наклоняюсь, и волосы Иссары занавешивают нас от камина. Опускаюсь на него. Корвин шипит сквозь зубы. Пальцы у него на затылке сцепляются в замок, костяшки белеют.

— Обними, — прошу я.

Руки размыкаются. Ладони ложатся мне на бёдра и подхватывают мой ритм. Мы двигаемся медленно. Через Узы каждое движение приходит ко мне дважды: моим телом и его. Его жар вливается в мой, мой возвращается к нему, и где-то посередине я теряю границу между нами.

Медленно у нас получается недолго.

Корвин садится, не выпуская меня, и прижимает к себе. Лицо к лицу. Грудь к груди. Камень в ошейнике пылает между нами.

— Смотри на меня, — говорит он.

Приказывает раб. Слушается госпожа.

Я смотрю. Зрачки у него снова узкие, драконьи, и в каждом горит камин. Корвин берёт моё лицо в ладони. Ладони держат лицо, бёдра держат ритм. Ритм ускоряется.

Второй пульс частит. Мой догоняет его, и на третьем ударе они сливаются в один. Руна вспыхивает. Далеко за крышами раскатывается гром.

Меня выгибает у него в руках. Под веками рассыпаются искры. Я зову Корвина по имени, и Узы распахиваются настежь.

Его наслаждение обрушивается на меня следом за моим. Корвин вздрагивает всем телом, утыкается лбом мне в плечо и глухо рычит. Рык прокатывается сквозь меня второй волной. Сладость приходит дважды. Сначала моя. Потом его, через Узы, прямо в меня, и от этой второй у меня снова темнеет в глазах.

Мы цепляемся друг за друга и дышим одним ритмом. Его сердце колотится о мою грудь, моё о его.

Потом он укладывает меня на ковёр, спиной к своей груди, и укрывает нас плащом Агны. Целует плечо. Ещё раз. Ещё. Ему мало.

— А теперь? — спрашивает он мне в затылок. — Что говорят Узы?

Я прислушиваюсь.

— Что тебе хорошо, — говорю я.— Ещё?— Это всё.

Корвин хмыкает. Он знает, что я вру. Я знаю, что он знает.

Огонь в камине оседает. Корвин шепчет мне в затылок что-то на северном языке. Перевод я спрошу утром.

Я засыпаю под стук его сердца. Камень в ошейнике светится у меня над плечом до самого рассвета.

Будит меня звон ключей.Агна замирает в дверях библиотеки. Она смотрит на ковёр, на угли, на рубашку Корвина на кресле, на свой старый плащ поверх нас, и ключи у неё на поясе замолкают под её ладонью.В другой руке у неё письмо. На печати белый посох с двумя кругами, большим и малым.Корвин садится. Я ломаю печать.«По обвинению, поданному леди Ровеной Вейр, главой Дома Вейр, Испытание Дома леди Иссары Вейр пройдёт завтра, в Ночь Двух Лун, у Лунного Колодца. В присутствии Великой Матери».