Глава 22

– Нет, не готов, – услышала Маруся ответ на свой вопрос в тот момент, когда они уже подошли к дому Вячеслава. Мужчина вытащил свой телефон, активировал одну из программ, набрал код, и калитка, щелкнув замком, открылась. Вячеслав распахнул калитку шире, сказав:

– Прошу!

Маруся, в очередной раз поразившись тому, как у Вячеслава все устроено в доме, шагнула за ворота.

– Не замерзла? – услышала Маруся, когда они уже были во дворе.

– Нет.

– Тогда пошли за дом. Будем любоваться на твое зимнее небо. Дожил до своих лет, а на зимнее небо с девушкой ни разу не любовался. Не возражаешь, если я пойду первым? – Вячеслав улыбнулся и пошел вдоль дома, показывая Марусе дорогу.

Надо же, оказывается, он запомнил ее желание полюбоваться на зимнее небо. И даже сам сейчас приглашает сделать это! Маруся шла за Вячеславом на подкашивающихся ногах, щеки полыхали так, будто она не на улице, а сидит возле костра.

Уже стоя там, в тени дома, и глядя на чистое небо и на мириады звезд, Вячеслав продолжил:

– Понимаешь, Маруся, ближе Сереги у меня ведь нет никого. Как и у него, кстати, тоже. Это я точно знаю. Не верю я в то, что он мог так легко предать нашу с ним мечту детства. Мы с ним начинали с нуля, с пустого места. И только через 12 лет смогли достичь всего этого! – Вячеслав кивнул на свой дом.

– Дорогие машины, дома, напичканные техникой, дорогие шмотки – это все наши детские мечты. Как, кстати, и у Гарика. Да, все мы, детдомовские, имеем две самые заветные мечты. Сказать, какие, или сама догадаешься? – Вячеслав усмехнулся совсем невесело.

– Иметь семью и дом? – предположила девушка.

– Да. Представь себе, – он кивнул, – не найти своих родителей, как может всем казаться, а именно иметь СВОЙ дом, – Вячеслав интонацией выделил притяжательное "свой" – И я сейчас, как ты понимаешь, о доме говорю не как о строении. Свою квартиру, свою комнату в коммуналке – главное, свою! Где все лежит так, как только ты это оставил. Где ты, извини за подробности, ходишь в туалет и принимаешь душ в одиночестве.

Маруся молчала, не осмеливаясь прервать.

– Нет смысла искать тех, кто когда-то вычеркнул тебя из своей жизни. Вдвойне обидно знать, что вычеркнули сразу, едва родив на этот свет. Когда-то, когда я был совсем маленьким, мне хотелось найти свою мать, не буду этого отрицать. Всем нам казалось, что мама просто не знает, где ты. Что тебя украли у нее, похитили, обманули, сказав, что ты мертвый родился. Да много чего еще способен придумать ребенок в попытке оправдать свою мать. Ты, кстати, знаешь о том, что дети не обижаются на своих родителей-извергов, которые издеваются над ними? Нет?

Маруся покрутила головой и в ужасе прижала ладошку ко рту, пытаясь осознать сказанное Вячеславом, а он кивнул и продолжил:

– Да, представь себе. Маленький человечек, не зная другого к себе обращения, считает, что это нормально. – Маруся судорожно вздохнула, Вячеслав же, услышав это, лишь улыбнулся одними губами:

– А потом, когда ты понимаешь, что родился только потому, что те двое, кто являются твоими биологическими родителями, тупо не предохранялись, когда занимались сексом, тебя берет злость. Клянешься себе, что на зло им станешь богатым и знаменитым, обязательно найдешь их и придешь, а еще лучше, приедешь к ним на дорогущей тачке, сверкая дорогими часами и модными шмотками, и скажешь что-то вроде:

– Не ждали?

Они обязательно захотят кинуться тебе на шею, начнут рыдать и просить прощения за то, что отказались от тебя. Сами они при этом будут одеты в какие-то жалкие лохмотья и жить в халупе. А ты развернешься, весь из себя такой крутой и недоступный, и скажешь:

– А мне пофиг! Я знать вас не хочу!

И уйдешь, гордо хлопнув дверью.

Вячеслав усмехнулся, переступил с ноги на ногу, привалился к стене дома, потер шею и продолжил:

– А потом, когда достиг уже чего-то сам, ни на кого не надеясь, тебе, действительно, становится пофиг на тех, кто, когда-то занимаясь сексом, забыл или не захотел предохраняться. Ты даже начинаешь бояться, что тебя, действительно, найдет твоя мать или твой отец и придут к тебе каяться и просить прощения. А знаешь, почему? – он повернул голову к Марусе.

– Почему?

– Потому что ты не хочешь видеть тех, кто так поступил с тобой. Не хочешь, потому что не знаешь, как себя вести с тем, кто тебя, как Серегу, например, выкинул в мусорный бак, завернув чуть ли не в половую тряпку. Или как Гришку, третьего нашего друга, пытались вытравить таблетками, а он все равно не умер! И она не умерла! Осталась инвалидом, прикованным к креслу, а он родился с одной атрофированной рукой и всю свою жизнь больше всего боялся пить таблетки. И знаешь, чем в итоге все кончилось для него?

– Кончилось? Он умер? – Маруся смотрела во все глаза на Вячеслава, боясь сейчас лишний раз пошевелиться.

– Да. Умер. Отравился таблетками, к которым больше всего на свете боялся просто даже притронуться. Просто выпил целую пачку снотворного и все. А знаешь, почему он это сделал?

– Нет.

– Ты, наверное, слышала, что нам, детдомовским, дают свое жилье. И Гришке дали. Хотя, конечно, тот гадюшник сложно было назвать жильем. Там бабка какая-то до этого жила, мусор с помойки к себе в квартиру таскала. Там же, среди мусора, и померла. Вот такую квартиру Гришке нашему и дали. Даже мусор, падлы, не вытащили! Зачем? Детдомовский и не такое схавает и будет счастлив! Спасибо, хоть, самой бабки там уже не было! – Вячеслав резко выдохнул. – Мы потом весь этот мусор два дня втроем таскали из квартиры. Заказали контейнер для вывоза строительных отходов, и, веришь, весь его забили этим хламом под завязку! Потом помогли ему ремонт в той квартире сделать. Гриша начал обживаться. С соседями своими новыми познакомился. У него там каждой твари по паре было: и алкаши, и наркоманы, и обычные люди тоже, конечно, жили. Жила там с ним на одной лестничной площадке одна тетка-инвалид. На улицу по полгода не выходила, потому что передвигалась на инвалидной коляске, и по лестницам ни съехать, ни заехать сама не могла. Он, добрая душа, взялся за ней ухаживать, гулять ее вывозил.

– Как? – прошептала Маруся, но Вячеслав, услышав, пояснил:

– Он же с рождения одной только рукой управлялся, так что привык. Стаскивал ее со второго этажа на себе, на своей спине. Сначала ее вытащит, на лавку у подъезда посадит, потом ее коляску спустит. По парку ее возил, разговоры об ее злой судьбе выслушивал, потом нам с Серегой рассказывал, жалел ее. Даже порывался сына ее непутевого найти. Она в ответ тоже все жалела его, причитала, как же так, мол? Такой ты замечательный! К ней, вроде как, племянница изредка приходила или сестра ее. Да, точно, сестра, – Вячеслав кивнул своим воспоминаниям, – вот эта сестра и увидела то, что Гришка сам не видел. Понимаешь, Гришка, на свою беду, оказался внешне просто копия своей матери.

– Что? – Маруся ахнула.

– Да. Представь себе! Просто индийское кино какое-то, честное слово! Оказалось, что это его мамаша. Та самая, которая избавиться от своего ребенка хотела, пока беременная была! – Вячеслав пнул шишку, непонятно как оказавшуюся здесь. Помолчал. Молчала и Маруся, хотя на языке вопрос крутился, но задавать его она не решалась.

– Хочешь спросить, узнала ли она его сама? Нам с Серым тоже было интересно. Эта тварь потом уже призналась, что узнала, только, мол, не знала, как сообщить сыночку. А тут сестрица ее нарисовалась. Увидела из окна квартиры Гришку, входящего в подъезд с пакетами из продуктового магазина, ну и спросила, мол, а не сын ли это твой? Гришка случайно их разговор услышал, зашел, на свою беду, в ее квартиру без стука, занес ей те самые продукты, купленные для нее, ну и услышал, как мамаша его сестрицу свою уговаривает не проболтаться.

Вячеслав вздохнул, наклонился, зачерпнул снега в кулак, слепил снежок, сжав снег в кулаке.

– Понимаешь, не смог Гриша принять это. Не простил сам себе, что привязался к этой гадине, жалел ее, душу перед ней раскрыл. И ведь она, тварь, делала вид, что сочувствует ему, жалеет, мать его ругает, а сама и есть та самая мать, что вот так с ним поступила. Ненавижу эту тварь! Гришка был светлая душа, а теперь я даже свечку за него не могу в церкви поставить! Не молятся у нас за самоубийц! – Вячеслав стукнул кулаком в стену и замолчал.

– Он записку для меня оставил, потом таблетки выпил и просто уснул. Серега тогда в армии был, долг родине отдавал, его на похороны не отпустили. Я один Гришку хоронил. Его и нашла-то в квартире тоже мамаша. Забеспокоилась, тварь, почему Гришеньки-сыночка нет вторые сутки. Рыдала потом на похоронах, прощения все у его гроба просила! Тварь! Ненавижу!

Маруся молчала, не зная, что сказать, а Вячеслав продолжил уже более спокойным тоном:

– Мне в этом смысле повезло больше. От меня просто отказались в роддоме. Имя и фамилию дали и написали отказ. Не знаю и не хочу знать, за что и почему. Ничего не хочу о них знать. Совсем.

И, резко сменив тему, спросил:

– Марусь, ты не замерзла? Пойдем в дом, а? Очень вдруг кофе с коньяком захотелось. Гришка так любил себя побаловать. Прочел где-то в какой-то книге и потом нас с Серегой все угощал.

– Да?

– Да. Выпьешь со мной по Гришкиному рецепту, помянешь?

– Выпью, помяну, – Маруся ответила, не задумываясь, хоть и не пила коньяк отродясь, да еще и с кофе.