Глава 20

Вот так мнишь себя героем-любовником, а Казанова-то уже не тот. «Надеюсь, это от лекарства с вином, а не от увлекательности вечера со мной», — подумалось мне с саркастической усмешкой. На свиданиях девушки со мной ещё не засыпали. В смысле «до»…

Я подошёл и склонился над Марианной. Действительно спит. Тихо дышит, посапывает сладко. А пахнет ещё слаще — вареньем из яблоневых лепестков. Моё сердце дрогнуло от умиления: столько нежности было в расслабленной позе уснувшей стрекозы, откинувшейся на спинку кресла и подставившей руку под щёчку! Аллегория милоты.

Но шутки-шутками, а что с ней делать? Хоть заранее выясняй домашний адрес и прочие анкетные данные. Я вызвал такси и осторожно погладил девушку по плечу. Позвал:

— Марианна! Мари. Машенька…

Ноль внимания. Стараясь не испугать, я постучал легонько ножичком о ножку бокала. Только губками причмокнула и устроилась поудобнее. Вдруг у бара с металлическим грохотом упал о мраморный пол поднос. Официант дёрнулся, извиняясь. Я подскочил. Красавица даже ухом не повела. Обнадёживающе!

Я расплатился с официантом, кивнув с объясняющей улыбкой на свою спутницу:

— День был тяжёлый.

Пока я ждал такси, прокручивая в качестве вариантов «доставки» гостиницу, дедушкину квартиру, «звонок другу», в смысле Валентине, в голову пришла светлая мысль: семей под фамилией Убейволка в городе раз-два и обчёлся, она живёт где-то рядом в доме 1910-го года.

Мне удалось в два счёта обнаружить в слитых в сеть старых телефонных справочниках семейство «карателей волков». Нашлись и фото двухэтажного памятника купеческой архитектуре, и карта в Дубль Гисе.

Раздался звонок. Такси.

Я нашёл пальто и сумочку моей спящей красавицы, подхватил Марианну на руки, радуясь пустому залу и отсутствию соглядатаев. Будто пьяная, она немного завозилась, потом уткнулась носом мне в ухо, обхватила шею руками и продолжила счастливо сопеть. Она была лёгкая, слишком лёгкая для взрослой женщины, так что если бы знал куда, я бы и пешком донес. Без намека на радикулит.

— Такси вы заказывали? Вы не указали адрес, едем по счётчику? — буркнул водитель, помогая мне с дверцей.

Я представил себя с красной девицей в руках, её отца — дёрганого виолончелиста на пороге, блондинку-негритянку, каких-то бабушек, собачек и прочие прелести коммуналки, и решил, что обойдусь без цирка. И назвал свой адрес.

* * *

Если проснувшись после вчерашнего, первое, что вы видите, — это Ленин, то сначала вы думаете, что не проснулись. Я плотно зажмурилась, встряхнула головой и открыла глаза снова.

Ленин. Висит на стене, как живой. И бюстик его же на книжной полке. Из окна с не задёрнутыми тяжёлыми портьерами струилось серое утро. Я сглотнула и обвела глазами комнату. Впечатление, что я, как в фильме «Обратная сторона Луны», попала годы в пятидесятые усилилось. Ну, может, не пятидесятые, но глубоко советские: высокие потолки, книжный шкаф с коллекционными корешками выставленных цвет к цвету книг. Торшер с бахромой над туалетным столиком. Над дубовыми стеновыми панелями — обои тёмные, бордовые с золотым тиснением — похожие были у мамы папиного дирижёра в сталинке на проспекте Буденновском. Картина с полями в массивной раме, комод со статуэтками, пепельницей в виде охотничьей собаки и серебристым будильником Ростовского часового завода.

Откуда-то из-за стены послышались звуки радио. Старинные часы в полированном футляре пробили шесть. Я точно в каком-то другом мире — я в шесть утра не просыпаюсь даже во сне!

У меня пересохло во рту: меня похитил пенсионер-коммунист? Почему я не дома? Вчерашний вечер расплывался в памяти затемненными пятнами. Вино, еда, вкусная, кажется… О, поцелуй! Я вспомнила самого красивого на свете мужчину, прижимавшего меня к себе в ресторанчике. Затем вспыхнула и снова закрыла глаза, краснея под цвет платья и обоев: Боже, я напилась до потери сознания?! Позорище!

Но где я?

Пока ясно было одно: я лежу на пафосно-широкой кровати со столбиками по краям, накрытая одеялом под самый подбородок. Я скользнула рукой в стёганую жару под хрусткий чистый пододеяльник и обнаружила на себе платье. То, в котором была вчера. Задралось чуть ли не до головы. Колготки на месте, бельё тоже. Значит, опозориться я успела, а честь потерять — нет.

Стоило ли это выдоха облегчения? Вряд ли. Потому что где бы я ни была, это не могло быть жилищем Мистера Элегантность. Те, кто ездят на порше, не окружают себя ритуальными знаками поклонения вождю коммунизма.

Повернув голову, я обнаружила аккуратно сложенное на винтажном кресле моё пальто, шарф и сумочку. Под стулом, помнящим, наверное, Голубые огоньки по черно-белому телевизору, стояли мои ботинки на высоченном каблуке.

В романах про любовь героини в такой ситуации не думают. Они хватают вещи и смываются по-тихому, чтобы не было мучительно стыдно за вчерашнее и больно за сегодняшнее. Я тоже не любитель неловких ситуаций. И хотя я не помнила, чтобы пела громко и отплясывала на столах, я подхватила вещи и ботинки, и тихонько скользнула к двери. Оказалась в грандиозном, длинном коридоре со стеллажами. Прислушалась. Никого.

Прокралась ко входной двери: три мудреных замка заставили меня задуматься. Казалось, что меня приютил «шеф» из папиной любимой «Бриллиантовой руки». Обстоятельная защита от мира!

Я справилась со всеми замками, дёрнула входную дверь на себя. Не открылась. Видимо, всё дело в ещё одном нижнем замке с обычной врезной скважиной. В поисках ключа я обернулась и с изумлением обнаружила на старинной вешалке элегантное пальто и спортивную куртку. Ниже новенькие кроссовки и идеальные мужские туфли.

У зеркала портфель из крокодиловой кожи, портмоне и… еще один Ленин. Сидит в миниатюре. На задумчиво согнутой руке висят часы стоимостью в машину.

Всё-таки Король Лев?! — ахнула я. — Он — тайный коммунист и поклонник советского реализма?!

Странные вкусы, а на вид и не скажешь… Впрочем, по моему папе тоже не скажешь, что он в свободное от виолончели время орудует отбойным молотком и рушит крышу.

Я глянула на своё отражение, ужаснулась размазанной туши и стрелкам. Привела себя в порядок влажными салфетками, благо, они всегда со мной. Но веселее не стало, ведь всю эту неприглядную банальность салфетками не сотрёшь: она отключилась, проснулась утром, ничего не помнит. И платье красное с утра выглядит пошло…

Скрипнула дверь за спиной. Я обернулась. В дверном проёме стоял Александр. В футболке, спортивных штанах, домашний и очень красивый. Он опёрся рукой о противоположную створку двери и улыбнулся:

— Доброе утро! Как спалось?

Его голубые глаза с утра были яркими, а лицо чисто выбритым, словно он проснулся давно и только и ждал, когда я изволю встать с кровати. Моё сердце забилось в волнении под его взглядом, я усиленно прижала к себе пальто и чуть не выронила ботинки. Он смотрел изучающе, и я совсем не была уверена, что помятая барышня после вчерашнего являлась идеалом его вкуса. Я опустила ресницы.

— Видимо, крепко. Извините, я плохо помню последнюю часть вечера. Даже не знаю, как так случилось… Пожалуй, мне пора идти…

Он мягко напомнил о таблетке, аллергии, вине и добавил:

— Вы просто очень мило спали, Марианна. Торопитесь? Я бы угостил вас кофе…

Я закусила губу, чувствуя себя до жути неловко за вчерашнее. В белой футболке его плечи казались шире, а руки рельефнее. Ими он меня вчера нёс. Господи, неудобно как!

— Отчего вы смутились? — спросил он и шагнул ближе.

Сказать, что я смущаюсь от его рук и вчерашнего поцелуя, от собственной помятости и отключки у меня не получилось.

— А почему вы храните Ленина в спальне? Он вам особенно дорог? — ляпнула я.

— Деду был, — ответил Александр. — Это его квартира, я переехал всего пару дней назад.

— А-а, — потянула я и, чтобы не оставлять не заполненной паузу, спросила: — А вы не коммунист?

— От этого зависит, останетесь ли вы пить со мной кофе? — хитро посмотрел на меня Александр. — Тогда скажем, что я империалист-роялист со склонностью к дисциплинарной демократии и верой в философские идеалы джедаев.

Я моргнула. Он рассмеялся.

— Не пугайтесь. Политика «Звездных войн» и религия истинных джедаев интересует меня куда больше выборов в соседних странах и прочих правил. Пойдёмте завтракать?

Он деликатно забрал у меня пальто, поставил на пол мои ботинки. Затем его рука мягко развернула меня в противоположную сторону и направила по коридору.

Я сама не заметила, как оказалась в просторной кухне. Современная коробка с пиццей, пирожные в прозрачной упаковке и похожий на космический челнок электрический чайник контрастировали с морёным дубом кухонной мебели, желтой плиткой и с часами домиком с двумя шишками на цепочках и, видимо, кукушкой. Фикуса на окне и тюлевых занавесок коснулся луч солнца.

Ощущение скачка в машине времени по прежнему не покидало.

— Я не знал, что вы предпочтете на завтрак, и заказал всё подряд, — сказал Александр, отодвигая передо мной стул с высокой спинкой.

— Когда вы успели?! — ахнула я, присаживаясь на краешек.

Он подмигнул мне.

— Я не сам готовил. Пришлось побеспокоить круглосуточную курьерскую службу и лишить сна повара.

Александр выставил всё на клеёнчатую скатерть на большом прямоугольном столе у стены и занялся чашками.

— Квартира деда давно пустует, — пояснил он. — Я только соседке платил, чтобы присматривала и поддерживала здесь порядок. Всё руки не доходили выставить на продажу и как-то… вообще. Это вроде как ностальгия по детству. Дед был строгий и консервативный, но любил меня, научил многому. Он, конечно, был вечно занят: сначала работа в КГБ не на последней должности, потом своя организация: склады за городом. Он только за год до смерти отошёл от дел, потому что начал болеть. — Александр поставил красные чашки в крупный белый горох на стол и грустно улыбнулся: — Теперь склады мои и квартира моя, а лучше б вместо этого с дедом поговорить о жизни и порыбачить на Зелёном острове. Но увы, только воспоминания остались и вот эти стены. По хорошему, надо бы всё содрать и отремонтировать капитально, но я пока не взялся… Так что извините за антураж.

— Ну что вы! Тут очень мило, — постаралась сгладить я его грусть. — По-музейному. И Ленина вполне можно посчитать за антиквариат. Это вы простите меня за вторжение.

Он развернулся, в глазах мелькнули лукавые бесенята.

— Я сам вас принёс.

«Как трофей», — подумала я и смущённо опустила ресницы. А он как ни в чём не бывало принялся раскладывать на тарелки пиццу, пирожные, деликатесы в баночках и неизвестно откуда взявшееся фуагра.

— Надеюсь, ни на что из предложенного у вас аллергии нет? Боюсь, третью оплошность вы мне не простите.

Я улыбнулась.

— А вы совсем не такой… — и прикусила язык, додумав «как рассказывала Валя», — как казались.

— И каким я казался? — с интересом склонил голову Король Лев.

— Неприступным.

— Вот как?! А вы берёте приступом только неприступные крепости? — ухмыльнулся он. — Любите сложные цели? Я готов!

В его глазах появилась фривольность, он игриво подбросил ножик и поймал его. Я поняла, что он снова имеет в виду тот поцелуй. И намекает на продолжение. Да, я и вчера несмотря на свою тираду в офисе, позволила ему так считать. А в этом платье утром в его квартире я наверняка выгляжу до банального доступной. Я даже не помню, что я говорила вчера и не вытворила ли чего-то такого… Но мне стало неприятно. Я почувствовала себя дешёвой. И я встала:

— Пожалуй, мне правда пора. Утром на работу, надо переодеться, подготовиться. И, наверное, ищет отец. Спасибо за завтрак, заботу… Извините.

Я развернулась и пошла ко входной двери. Александр за мной. Остановил за руку, заглянул в лицо.

— Я вас чем-то обидел?

Я мотнула головой.

— Нет, но…

Он обошёл меня так, словно преграждал путь и просто не выпустит. Ну да, конечно, я же «трофей». И меня вдруг прорвало:

— Знаете, иногда давая себе возможность делать, что хочется, спонтанно, поддавшись чувствам, позволяешь лишнее — то, что за рамками принятого. Хотя что это — принятое? Шаблоны, кем-то установленные, устаревшие, как этот кафель! Нет, я не жалуюсь, никто не обещал меня понимать! В целом, я и так знаю, что меня большинство не понимает. Я экзальтированная, странная, не от мира сего, инфантильная своей непосредственностью. Со мной весело, особенно детям, да и взрослым не скучно. Хотя они считают меня «с прибабахом». Но я не та, за кого вы меня принимаете! Я не беру мужчин приступом! И заснула я совсем не специально… Я переволновалась, и я просто… просто я… дохлый лебедь, на которого действует всё! Откройте, пожалуйста, дверь! Мне пора идти, и не держите меня!

Мне ужасно захотелось плакать. Александр молча достал ключ, провернул его в двери и повернулся ко мне. Его лицо было серьёзным.

— Пожалуйста. Но я не считаю вас «с прибабахом».

— Не стоит, я всё вижу по вашим глазам… и словам…

Он мотнул подбородком на дверь и сказал:

— Я не держу вас, Марианна. Я никого никогда не принуждаю. Но вы не правильно поняли. Это моя дурацкая способность шутить, когда… — Он заглянул мне в глаза: — Я не вижу в вас никакого «прибабаха». Наоборот, вы меня восхищаете!

— Чем же? — с сомнением спросила я.

— Вот этим умением жить без шаблонов! Я даже завидую вам. Потому что я — сплошной шаблон. Как этот Ленин на подставке. Отточенный, отшлифованный, правильный.

Я сглотнула и посмотрела ему в глаза. Они светились синим из-под нахмуренных бровей, но он говорил искренне. Я даже удивилась.

— Да, вы проверьте мои анкетные данные! — воскликнул он, засовывая одну руку в карман. — Там галочки некуда ставить. Золотая медаль? Да. Красный диплом? Да. МВА? Имеется. Карьерный рост? Пожалуйста. Квартира, машина, акции, кубки, награды, первые места, выполнение планов, тоже всё как положено! А что тут? — Он вдруг ткнул себя в грудь. — Вы знаете, что тут?!

— Что? — опешила я. Надеюсь, не кардиостимулятор?

— Пустота.

— Разве? — тихо спросила я. — Не может быть…

— Может, — буркнул он.

Я поставила обратно свои ботинки. Мешались.

— Но ведь вы любите дедушку, помните его, дорожите. Значит, в вас есть любовь…

— Остаточные явления. Моя бывшая жена говорит, что я никого и никогда не любил. И вообще любить не умею. И что вот тут у меня, — он усмехнулся и снова показал пальцем на грудь, — счётная машинка, так что… вы любите честность, Марианна? Вот вам честность! — Он громко выдохнул и добавил: — А ещё вы красавица. Такая, что у меня дух захватывает! А вы говорите «с прибабахом»…

Я даже не знала, что ответить. Мне снова захотелось его почувствовать, обрадовать и расплакаться самой. И сбежать. Он шагнул ко мне от приоткрытой двери и спросил:

— Вы позволите вас поцеловать?

Я подняла к нему лицо и, срываясь от волнения, шепнула:

— Да.

И он накрыл мои губы своими и меня всю… нежностью.