Глава 19

Горячие, податливые, нежные, как цветочные лепестки, губы, и рассудок долой! Целоваться, как будто снова двадцать? Да! Раствориться в ощущениях и рвануть им навстречу. К чёрту предрассудки!

Я услышал шаги и очнулся. Чёрт, мы же в публичном месте. Я отстранился, увидев собственные хмельные глаза в зеркале. А затем взглянул в такие же рядом, удивлённо вспыхнувшие из-под только что распахнутых длинных ресниц.

— Давайте помоем руки? — спросил я, с сожалением разжимая объятия.

Вовремя. В незапертую дверь туалетных помещений кто-то заглянул…

* * *

Марианна сидела за столиком напротив, разрозовевшаяся, смущённая, но такая естественная! В её улыбке порхали ангелы и чертенята, в губах — невинность и соблазн. Не смотреть невозможно. Всё завораживает и манит. Хочется пробовать ещё и не останавливаться. Но пока в моём распоряжении игра теней и света на её лице. Поворот головы навстречу ливню за стеклом.

И фраза о дожде. А хочется продолжать целоваться до головокружения. Но я же не подросток…

Я подхватываю. Говорю о Лондоне. Хотя при чём тут вообще Лондон? Там смог и скука. Веками впитавшийся в серые камни туман в центре и ничем не отличающиеся от нашего Северного жилые массивы на окраине. Чопорность, уживающаяся с панками. Гордость королевских колонизаторов даже в лицах «понаехавших» чернокожих и мусульман. Свобода нравов и недостаток красивых женщин.

Впрочем, Марианне нравится слушать, и я рассказываю. Я несусь, как локомотив, под завязку набитый энергией. Откуда её столько? Аж заносит на поворотах!

Я весь здесь. Я жив как никогда. И меня восхищает то, как её восхищают сверкающие капли за окном и то, что мир весной становится чище. Пожалуй, он действительно чище в её глазах. Я улыбаюсь так, словно в мире нет цинизма, от которого устаёшь и больше ничего не хочешь. Потому что в эту минуту его действительно нет. Даже во мне. Сейчас всё свежо.

Я шучу и фонтанирую анекдотами из жизни. Да, я много ездил. И многое видел. А она так красиво удивляется!

Я наблюдаю за ней и ловлю в этом особое удовольствие. Тихо колышутся её ноздри, затронутые чуть учащённым дыханием. В глазах то изумление, то смех, то лёгкая поволока. О чём она на самом деле думает? Загадка даже в повороте головы и движении пальчика. И я ловлю его своими. Мне мало её руки, хочется большего. Я взволнован, будто в первый раз влюблен, и уверен, как никогда.

— Значит, Англия вам не нравится?

Есть какой-то смак в том, чтобы продолжать игру на «вы».

— Я по натуре больше француз и немного американец.

— А я влюблена в Ростов. Местами он похож на Париж.

— Чем больше слушаю вас, тем больше убеждаюсь, что у вас какие-то особые настройки, — улыбаюсь я, перебирая её пальцы. Тонкие, прохладные.

Она смотрит на них, словно они не принадлежат ей.

— Смешные?

Её улыбку правда надо занести в Красную книгу, как лекарство от хандры.

— Удивительные. Что вы любите слушать? Какую музыку?

Та, что звучит сейчас, будто подыгрывает нам, участвует в разговоре как третий лишний, как дождь в «Шербургских зонтиках». Кстати, именно из них саундтрек и разливается вокруг очень кстати.

— Я старомодна, — смеётся Марианна. — Мои ровесники говорят, что у меня вкусы старой бабушки. Я люблю классику и джаз. Я люблю песни девяностых и даже восьмидесятых. Криса Ри и Джо Дассена. Наверное, потому что в нашем доме музыка живет не просто так. К каждой мелодии папа рассказывал истории, учил меня слушать и видеть спрятанные эмоции. А потом я научилась слышать эти истории сама.

— Здорово! Я тоже люблю джаз. Вы на самом деле его слушаете? Это редкость!

— Да, джаз во мне больше от мамы. В этом она негр!

Я изумленно вскидываю брови.

— Нет, не принимайте буквально, просто он у неё в крови. Возможно, из прошлой жизни. Она натуральная блондинка с почти африканским темпераментом, чувством ритма и голосом Ареты Франклин.

— Хотел бы я её послушать!

— А меня отказывались, — игривый укор.

— Виновен. Но вы очаровали меня своим пением на спектакле!

— Не ожидала, что вы придете…

— Я понял свою ошибку, как только за вами закрылись двери клуба. Жаль, вы исчезли, и я не смог сразу выразить вам свой восторг.

Она довольна. Я прощен. Её смех, пожалуй, лучше любой музыки. В нём тысяча крошечных поцелуев и звон полевых колокольчиков. Я замечаю это и улыбаюсь, как дурак. Как умный не получается. Я обнаруживаю, что иногда приятно побыть дураком и просто смеяться. Вот так, как она. Смех перекатывается волнами в груди и щекочет душу. Хорошо!

Я играю её нежными пальцами, как саксофонист клапанами, и мне кажется, что от каждого касания рождается музыка в её глазах. И тонкие нити электричества между нами. Над нашим столом флёр магии и утончённой эротики. Аромат цветущих яблонь, что исходит от неё, смешивается с её естественным запахом, с шёпотом плавящегося в свече воска и кислинкой вина. Я почти ничего не пил, но я совершенно пьян. Как и она.

— А я ведь должна обижаться на вас! Вы меня практически уволили…

— Зачем нам лишние свидетели и чужие уши?

Думаю, что утреннего демарша для коллег уже достаточно. На работе я обязан держать лицо. Почти потерял, но к счастью, есть политика о персональных данных. Служебные отношения — тупиковый путь. Были у меня однажды — с кем не случалось закрутить себе голову интрижкой на корпоративе? Ничего серьёзного. Проблема в обмен на короткое удовольствие. Потом зарёкся. И хотя с Марианной я отступил от собственных правил, выбранную стратегию ошибочной не считаю, ведь главное — результат. И вот он — в моей руке! Я нашёл беглянку и вознаграждён нежностью ладони, изящными запястьями и музыкальными изгибами.

— Да, пожалуй незачем… — она задумывается о своём, вскидывает глаза: — Но наш уговор ведь в силе? О наказании?

— Я выполняю обещания. Или не даю, если не могу сдержать.

Она улыбается. Нам, наконец, приносят блюда. И я с сожалением выпускаю её руку и переключаюсь на стейк.

Марианна как-то нехотя принимается за свои тальятелле с лососем под сливочным соусом. Отпивает вина и, несмотря на улыбку, будто улетает куда-то мыслями.

— Какой фильм у вас любимый? — Я возвращаю мою стрекозу к себе. Ревную к посторонним мыслям.

— «Полианна».

— Он же детский!

— Зато в нём больше мудрости и глубины, чем в сотне взрослых. Честно говоря, он помог выжить в ту неделю, когда медсестра из лаборатории по ошибке выписала мне смертный приговор.

— Ах да… Это, конечно, совершенно ужасающая история! Но странно: у вас такая редкая фамилия, неужели в нашем городе есть однофамилец?!

— Однофамилица. Именно поэтому никто не глянул на возраст на анализах. Даже инициалы совпали.

— А сколько вам тогда было?

— Двадцать четыре.

— Совсем недавно!

— Да. Знаете, когда вам объявляют рак четвертой стадии, с которым поздно бороться, первое, что чувствуешь, — страх. И дикую жалость к себе. Затем наступает возмущение, бунт против несправедливости и ты начинаешь ругаться с Богом: «За что?!» Не спишь ночью и думаешь: «Правда, за что?» А так как ты уже у черты и терять нечего, поворачиваешься к себе лицом и понимаешь вдруг, что совсем не белая и пушистая…

— Вы?!

— Да-да, я, — она улыбается, но совсем иначе, с какой-то глубинной мудростью, словно знает то, до чего я не дорос. И с выдохом продолжает: — А потом идёшь по улице и понимаешь: вот этот цветок и это дерево возле дома ты видишь, возможно, в последний раз. И в последний раз слышишь мамино ворчание. И ешь простую булочку из «Колоса». Внезапно всё обретает невероятную ценность. Пока живёшь, как будто вечный, настоящего вкуса не чувствуешь… А он есть — даже у овсянки! Бесценный!

От её слов у меня по рукам пробегают мурашки, будто она задела какой-то ключ во мне. На самом деле то, о чём я просто думал, она испытала. И это сделало её старше, несмотря на всю детскость.

Взгляд Марианны накрыло хмурым облачком, в его тени она стала совсем серьёзной. Не девочкой, а взрослой женщиной со множеством тайных страниц. Мне даже показалось на мгновение, что мы ровесники… Но спустя пару вздохов калейдоскоп проворачивается, и в голубых глазах снова включается солнечный чертёнок.

— Но всё это прошло! Можно жить и радоваться жизни! — Марианна подчёркнуто весело принимается орудовать ножом и вилкой. — А я не спросила, какой у вас любимый фильм. Скажете?

— «Бойцовский клуб». Он убил во мне страх обывателя. Я даже кое-что пробовал, но не будем об этом… Лучше о вас. — Я продолжил так запросто заброшенную ею тему: — Это особый талант — уметь радоваться!

— Приобретённый. Раньше я была не такой.

— Другой я вас не представляю! Кажется, вы родились с улыбкой и никогда не плакали, если не считать утреннего приступа аллергии. Я, честно говоря, опешил. Хорошо, что у вас оказалось с собой лекарство.

— О да. Мама из Штатов прислала, очень эффективное. Признаюсь, я ужасно аллергичный человек.

— Да, а потом я вас чуть не угробил устрицами. Пожалуй, мне понадобится список всего, что вам нельзя!

В ответ заинтересованный взгляд с нотками авантюризма. Интересно, что она задумала?

Официант подлил нам вина. Деликатно и красиво, как в дорогих ресторанах. Пожалуй, дам ему хорошие чаевые. Марианна вдруг зевнула и закусила губу.

— Извините… — Посмотрела на бокал и расширила глаза: — Ой!

— Что такое?

— Да нет, ничего.

— По вашему лицу не скажешь. Ваша богатая мимика выдаёт какой-то подвох!

Она сделала виноватый вид и призналась:

— Моё лекарство нельзя мешать с алкоголем.

Я забеспокоился.

— Это опасно? Погодите, но ведь вы пили его утром! А сейчас, — я глянул на часы на запястье, — уже девять.

— Да. — Она снова зевнула. — Поэтому ничего страшного быть не должно, не волнуйтесь. Так только, лёгкий побочный эффект. Или вообще никакого. Но, пожалуй, от вина я теперь воздержусь.

— Я сам вам его не дам. — Я отодвинул от неё бокал. — Что вам заказать? Сок?

Много слов и голод приводит к паузам в беседе. Но она продолжается, мы общаемся взглядами и дыханием.

Она даже ест красиво. И хотя не присущее мне нетерпение растворилось в разговоре, от этого моя фея напротив не стала менее желанной. Поглощая сочный кусочек мяса, я думал о том, что гостиница — это пошло, а квартира деда с чемоданами посередине и запахом нафталина — не то место, куда ведут восхитительную юную женщину! Нет, всё должно быть иначе, и точно не на «местах для поцелуев».

Марианна отказалась от десерта и с принесённым мне кофе я заметил, что она устала. Её солнечность будто приглушили. Она стала плавной, томной и чудесно тёплой в кончиках пальцев. Отпустить её? Как жаль! Момент будет потерян. Впрочем, я уверен в следующем. Я не удержался и поцеловал её руку. Во взгляде прочиталось доверчивое «Да».

— Я вызову такси? — спросил я.

За руль не сяду, я выпил… Она кивнула и зевнула снова. И тут затрезвонил телефон.

Чёртов босс со своей разницей во времени! Иногда мне кажется, что Майк Загорски вообще не ложится. Жаль, что не могу не взять — это в контракте прописано.

Не хотелось нарушать атмосферу за нашим столиком деловым разговором.

— Я отойду на секунду, — сказал я Марианне.

* * *

Бигбоссу словно перца под хвост насыпали, или он чили объелся. Тарахтел, как пулемёт, про продажи и важность пилотного проекта. И о том, что от выполнения нашим регионом плана зависят бонусы и моя дальнейшая карьера. Прямо сейчас решается вот этими самыми продажами! — Уже полгода Майк поёт одно и то же. И намекает на то, что я вот-вот прыгну выше головы.

Кажется, при этом предполагалось головой прошибить как минимум бетонный потолок. Я и так уже всех торговых и партнеров изнасиловал. Склады затарены до самой крыши и под повышение цен и под пополнение стоков, и под акции всех цветов и масштабов. Но бигбоссу мало.

Я уверял его в боевой готовности и поддакивал, готовый пообещать хоть золотого осла посылкой, лишь бы отстал. Пять минут, семь. Слушал-слушал про то «как космические корабли бороздят…» и не выдержал:

— Шеф, сорри, у меня телефон сейчас разрядится.

— Да? Ну ладно, перезвоню позже.

Я с облегчением отбил звонок и направился к Марианне. Пожалуй, скоро я нарушу условия контракта и отключу служебный телефон ко всем чертям!

Одёрнув пиджак, я подлетел к нашему столику с улыбкой и полным набором извинений. И замер.

Марианна спала.