Глава 29

Мама улыбалась, поигрывая полным электрическим чайником в руках, и не собиралась следовать ни по какому курсу — ни вправо, ни влево. Терминатор в телефоне настаивал, Саша извинился и не отошёл в сторону, а нырнул обратно в ванную. Мы услышали «Да», а затем звук полившейся воды. Хм… Ему есть что скрывать?

Я отошла из вежливости, но мама беззастенчиво припала к двери. Я расширила глаза и шикнула на неё. Она отмахнулась, и оторвать её не вышло. Вода из чайника расплескалась, как и моё возмущение.

Через полминуты Саша вышел обратно, с размаху наступил в лужу и поскользнулся. Совсем не элегантно, и больше не рояль. Вот так всегда в моей семье! Мамина тётушка недаром говорила, что если мы, семейство Убейволка, попадём в рай, то через пару дней ангелы примутся курить, шутить и петь что-то непристойное, а если в ад, то котлы начнут протекать, а черти — лабать джаз и заедать чай шпротами с майонезом.

Зато теперь мы оба с Сашей стали насыщенного свекольного цвета, каждый по своей причине. Да уж, радоваться звонкам бывшей определенно не стоило.

Саша посмотрел на мою маму странно, ухватившись за дверь и постепенно возвращая себе вертикальное положение.

— Видимо, с потолка накапало, — хрипло промурчала мама, сунув мне в руки чайник, словно это я во всём была виновата. — Вот так приедешь с другого конца света, а тут вместо крыши решето. Ладно, пора заканчивать танцы с бубном, идёмте уже к столу!

Мистер Совершенство замялся. Я отставила многострадальный чайник на тумбочку и тронула его за плечо:

— Что-то случилось?

Он посмотрел на меня, на мою маму и сказал:

— Мари, Элла, прошу прощения, но мне нужно уехать по одному срочному делу. К сожалению, это не терпит отлагательств… — Затем сдержанно улыбнулся и поцеловал меня в лоб. — Я обязательно послушаю, как ты поёшь в другой раз, малышка! Элла, было очень приятно познакомится…

Я даже не успела ничего ответить, как он бросился прочь.

— Пиджак! — воскликнула я и побежала за тем в свою комнату.

Но мама встала на пороге и успокаивающе промурчала:

— Не торопись, крошка Мо, твой Александр не замёрзнет. Ведь ту шикарную белую тачку, что в окно видно под подъездом, явно не дворник Джамшут оставил?

— Порше? Да, это его… — расстроенно проговорила я, перекладывая рваный пиджак из одной руки в другую.

Как-то неловко вышло. Всё-таки что-то у него серьёзное произошло или передозировка «мамы» на один квадратный метр?

Она забрала у меня Сашин пиджак и, отложив на кресло, широко распахнула руки:

— Ну вот, носом поникла… Иди, крошка Мо, лучше обними маму. Give me a hug1! Сколько мы не виделись?

— По Скайпу только вчера.

— Позавчера. И Скайп — не натурпродукт, а суррогат. Иди сюда, моя шушунечка, Маруся-птенчик, ну-ка, sweet cutie2…

Она стиснула меня в объятиях, как всегда, крепкая, сильная и пышущая энергией, погладила меня по голове и сказала:

— Ну вот, пообнимались и хватит. Господи, какая ты уже большая! Любовника завела… Давно пора! Теперь пойдём пить чай с плюшками, коньяк, вино, виски или что там у вас завалялось за встречу?

— Вино где-то в загашнике у папы, зато в холодильнике есть твои любимые шпроты.

— А докторская колбаса? — с надеждой спросила мама.

— ГОСТовская, — снова вздохнула я.

— Так что же мы стоим, крошка Мо? Идём скорее чревоугодничать! А за мужчинами бегать никогда не стоит, тем более когда они спасаются бегством.

— Он вовсе не спасался.

— Хо-хо, а ты знаешь, к кому твой красавчик сейчас рванул?

— К бывшей жене. У него на неё рингтон с Терминатором поставлен. Она грозилась выкинуть его кубки, книги и медали…

Мама сощурилась и скрестила на груди руки:

— А ты уверена, что она бывшая?

— Они развелись меньше недели назад!

— Угу, ну тогда пошли смотреть на ваш холодильник.

* * *

Через несколько минут в гостиной в совершенной дисгармонии шпроты в банке соседствовали на столе с восточными сладостями в изысканной коробке, орешками, карамельками в цветных обёртках. Американские шоколадки россыпью и печеньки не смущали нарезанную крупно докторскую колбасу, батон и красные дольки краснодарских помидоров в салатнице, политые сметаной, а кулебяка с капустой конкурировала с рахат-лукумом и чем-то восточным, неизвестно почему оказавшемся в мамином чемодане. В пузатом заварочном чайнике распускался чайный цветок, а мама смотрела с вожделением голодного китайца и, кажется, собиралась всё это съесть.

Всё время, пока мы накрывали стол, она говорила без умолку о том, как ей понравился наш новый аэропорт, как изменился город, хотя в нашем дворе осталось всё так же, и даже тётка Валя по-прежнему рыжая и вредная, и на радостях сказала ей гадость, когда она высадилась из такси.

Мама требовала постоянного внимания, словно шумный, капризный ребёнок, прося, смеясь, спрашивая и показывая. Она, как фокусник, извлекала что-то из своего чемодана, прикладывала ко мне, к себе или просто кидала на свободные пространства, успевая засунуть нос в холодильник или в принесённую мной еду.

Мамы было так много, что я даже забыла про свои мысли и расстройство. И, совершенно офигевшая, вспоминала, как это бывает, когда мама приезжает с гастролей, и весь дом превращается в радостный хаос вещей и нескончаемо работающее «радио». Да, видимо, поэтому я не пела толком раньше — тут даже слово вставить было не куда.

Я оперлась локтем о стол.

— Скажи, неужели папа на самом деле позвал тебя меня спасать?

Мама совершенно не как американская звезда джаза откусила перышко зелёного лука, наколола вилкой колбасу и помидорчик, и ответила:

— Он, что, по-твоему, ненормальный?

— Ненормальный он как раз по-твоему, — заметила я.

— Именно. Поэтому я и приехала, — заявила мама. — Орал, как потерпевший, что я своим примером довела тебя до разгула и любви с богатым стариком! Ты что, их ещё не знакомила?

— Нет…

— И правильно. Обзавидуется же, Казанова наш недоделанный! Это только на него всякие поюзанные клюют, — я всё знаю о его похождениях! Мне Катерина доложила, а ты, кстати, знала, что она нынче раскрутилась, как популярная гадалка? Это Катька-то! Вот чем зарабатывают дипломированные психологи, прикинь? Так вот пусть твой отец и не надеется, он — не твой мачо, и ему такие юные красотки, как ты, крошка Мо, и не снились! То что я рассталась с Ченгом — ещё не повод называть меня гулящей!

Мама запихнула бутерброд в рот целиком, нервно запила томатным соком и посмотрела на меня полными возмущения глазами. А я на неё с удивлением.

— Ты рассталась с Ченгом?!

— Да, это была ошибка.

— Значит, ты к нам на совсем? — медленно проговорила я, пытаясь представить, как мы будем уживаться в одной, пусть и четырёхкомнатной квартире теперь без бабушки. Она единственная могла разогнать нашу «богему» по углам и рявкнуть «Смирно!»

Мама дожевала и улыбнулась:

— Боже, нет! Я всё равно была тут в двух шагах — у нас гастроли прошли в Абу-Даби. А после той истерики, что твой отец мне утроил по Скайпу, я решила: надо заглянуть. И не зря.

— Если ты про спасение, то как раз зря.

— Прежде всего, я поняла, как я соскучилась по нормальным помидорам, колбасе и бородинскому хлебу. И по тебе, конечно, тоже. А насчёт спасения, ты не права.

Я откинулась на спинку стула, ни секунды не собираясь быть ни Джульеттой, ни Ромео, переплела пальцы рук и сказала:

— Я не понимаю, почему все хотят поучаствовать в моей личной жизни? Разве я разослала приглашения на реалити-шоу «Хочу замуж»? Это просто эпидемия какая-то! Ты же видела Сашу! Он благородный, серьёзный и вообще замечательный!

— Видела. И слышала. Насчёт серьёзности своего отношения к тебе он не сказал ни слова. А он, заметь, знакомился с матерью! Мог хотя бы из вежливости соврать.

— Мам, из вежливости не врут, это не голливудский сценарий, это жизнь. И, представь, мы только начали встречаться… Вообще это наше дело!

Мама оторвалась от колбасы, вытерла руки салфеткой и, приобняв меня, заглянула в глаза:

— Крошка Мо, ты права, права — жизнь ваша. Но дочка моя. Скажи, ведь ты не планировала в мечтах просто позаниматься сексом с клёвым меном для здоровья и разбежаться через неделю, да? Ты ведь у нас не такая. Ты ужасно разборчивая в мальчиках и хочешь, чтобы всё было по-настоящему? Или я что-то о тебе не знаю?

Я пожала плечами и расстроилась. Говорить о нас с Сашей не хотелось, но я всё равно пробормотала:

— Он нежный. И ласковый. И очень хороший.

— Это чудесно! Сразу видно, что не чмо. Но, крошка, ты же знаешь: у меня абсолютный слух. И знаешь, что я услышала?

Я отстранилась от мамы и буркнула:

— Не знаю и знать не хочу.

— Она, эта курица с Терминатора, позвала, и он помчался. Так и сказал «Хорошо, что ты позвонила. Я еду».

— Мало ли, какие могли быть причины? — насупилась я.

Мама развернулась ко мне и взяла меня за руки.

— Ну, может, я и не права! Очень хорошо будет, если я не права. И отец твой. Его вообще слушать — последнее дело! Просто я не хочу, чтобы ты страдала, ты ведь у нас такой цветочек. — Она потормошила меня. — Не то, что мы с отцом — прожжённые два разгильдяя, да? Ты — милый, серьёзный, солнечный цветочек.

— Я взрослая, мам.

— Одно другого не исключает.

— И я не строю планов. Мне хорошо с ним, ему хорошо со мной. Он только что развёлся, это сложно. Я вообще его первая поцеловала…

Мама удивилась, но тут же кивнула:

— Конечно, ты — настоящая женщина, а настоящая женщина всегда знает, чего хочет. И кого.

— Нет, он просто был такой грустный… Красивый и грустный. И злой на весь мир. А мне захотелось, чтобы улыбался, понимаешь? Ужасно захотелось…

— Но ты же не стала его веселить, шевеля ушами, бровями и носом, как ты умеешь?

— Нет. Зачем?

— Потому что тебе не просто его развеселить захотелось, тебе его захотелось, — хмыкнула мама. — Вполне взрослое решение. Почему нет?

— Тогда зачем мы разговариваем об этом?

Мама чуть склонила голову и проговорила с мягкой улыбкой.

— Я знаю, что ты взрослая, и умная. И лучше нас всех вместе взятых. Ты сильная. Но мне всё равно не хочется, чтобы тебе было больно, хоть я и плохая мать…

— Ты не плохая…

— Плохая, раз ты комплексуешь по поводу пения. Эгоистка я. Этого не отнять, все люди искусства — эгоисты… Но я не о том. Ты знаешь, крошка моя, я хочу, чтобы ты была счастлива. Училась на моих ошибках, не на своих. Мы, женщины, вообще дуры самоуверенные — как видим кого-то закрытого и несчастного, так думаем: вот тот, кого я хочу спасти! Пропадёт, сгинет без меня, красавец-мужчина! И кидаемся, уверенные, что вот только мы, точнее только я, такая-растакая, сейчас возьму и растоплю сердце неприступное. Но не так это, дорогая моя крошка Мо! Ты никого не сможешь изменить. Никогда. Просто запомни: это не в твоей компетенции. Не спасти того, кто не собирается спасаться. Не улучшить того, кто не планирует меняться. Развитие или деградация — это личное дело каждого. Твои самые благие намерения могут быть восприняты как агрессия. Или как удобство. Ровно до того момента, пока это удобно. Просто прими вошедшего в твою жизнь такого, какой он есть. Или не впускай.

Она замолчала, глядя мне в глаза, с той удивительной глубиной, какую я не ждала от своей всегда шумной и легкомысленной мамы. Я тоже молчала, переваривая её слова.

Да, мне с первого мгновения захотелось Сашу взять и изменить, и ведь получилось: он уже расслабился! Он улыбается! А был же «туча мглою небо кроет».

Почему я так захотела? Да я никогда себе не отвечу на этот вопрос! Просто так! От сердца! И я тихо спросила маму:

— А разве можно закрыться от любви и не впускать? Разве любовь спрашивает?

— А ты его уже любишь? — так же тихо спросила мама, поглаживая меня, как маленькую, по ладони, словно я ударилась. — Ведь вы всего несколько дней, ты сама сказала?

Я задумалась, и вдруг осознала чётко и совершенно ясно.

— Да, мам, люблю. С самой первой минуты, как увидела. Я просто не сразу это поняла. Пока от сердца до мозга дойдёт… Но уже дошло.

Я улыбнулась. А мама обняла меня крепко-крепко и промурчала в ухо:

— Ну тогда будем бороться!

Я замотала головой:

— Не надо бороться, у нас всё хорошо!

Мама развела руками и снова превратилась в звезду американского джаза с хрипотцой и прущей напролом чувственностью:

— Мама видит, мама знает. Там эта, что с Терминатором, ломится ещё во все щели и будет ломиться. У мамы интуиция, знаешь какая? Ого-го! Я попой проблемы чую. И моё чувствительное место ещё никогда не обманывало! Проблема есть, и она у него на лице…

— Он сам расскажет, если захочет, — растерялась я.

— А не захочет, мы и так узнаем, крошка Мо! Ты маме верь, мама приехала, теперь всё будет оки-доки! Bloody hell! Через час к нам придёт моя Катерина и раскинет на твоего Александра карты.

— Не надо, мама! — возмутилась я. — Зачем эти суеверия?! И вообще она психолог, а не экстрасенс!

— Именно, если карты соврут, то психологический портрет она составит лучше любого следователя. Видела сериал «Обмани меня»? Так вот её никто не обманет, только она всех! Умница! Ты бы видела, какую домину в Щепкино на богатых дурах построила!

Я закатила глаза.

— О-о, мама, ну что ты говоришь?! Ты ещё на кофе погадай!

— Вот-вот, правильно! А кофе дома есть? Нормальный, не всякий там шмурдяк за «две секунды»?

— Не вздумай! Я против! — возопила я и пошла зашивать Сашин пиджак. В качестве протеста.

Не помогло.

Ровно через час на пороге нашей старинной квартиры появилась гадалка-психолог в одном лице, то есть мамина подружка детства Катька и мой папа с виолончелью в футляре и с замотанным шарфом по самые уши носом.

Дурдом крепчает, — поняла я, когда услышала два вопля — радости и ужаса. Я решила спрятаться от всех, потому что уже не было никакого желания доказывать, что я имею право на свободу выбора и собственные чувства. Мне не пять лет, чтобы становиться на стульчик и декламировать стихи Джона Леннона про любовь в пылу вечеринки.

И вдруг позвонил Саша.

— Прости, малышка, я сегодня не приеду, — шёпотом проговорил он. — Завтра созвонимся.

— Как жаль, а может, я… Было бы чудесно сбежать…

Но тут где-то на фоне я услышала противный женский голос: «Александр, кофе на столе, ты идёшь?»

Я отбила звонок и окаменела от ревности.

Нет, никакой я не цветочек, а Леди Макбет! Где там эти кофе, карты, два ствола?!

Две почти одинаковые Марианны смотрели на меня: одна нежная, юная и смущённая, вторая закалённая жизнью, прожжённая, напористая и довольно грубая. Вот с такой лучше не иметь дел! Повезло, что она живёт в Калифорнии. Однако не перед одной из них я не хотел разговаривать со стервью ни в каком тоне. А та названивала. Ничего не оставалось, как смыться в ванну и включить воду. Лиз способна наорать в телефон такое, от чего у моей Стрекозы не только уши зашевелятся.

Как же меня достало всё! С полной решимостью поставить бывшую на место, я поднял трубку и услышал:

— Юра в больнице, разбился на твоём мотоцикле…

— Господи… — похолодел я, мигом забыв о том, как я её ненавижу. — Где?! Куда приехать?!

— Мы в БСМП, в приёмном отделении…

— Да, я приеду! Хорошо, что ты позвонила! Уже еду.

— Ладно, жду.

Я чмокнул Стрекозу, распрощался с маман, и побежал на всех парах к автомобилю, стараясь вообще не думать. Разбился… Чёрт! Ведь я же знал, что полезет пацан! Просто думал, разберёт на запчасти, потому что Юрка на меня очень злился после развода. И я его могу понять, но… Ответственность засверлила в висках.

Через пятнадцать минут я уже шагал по кафельным коридорам больницы скорой помощи, высматривая Лиз и Юру. Обнаружил бывшую у двери в кабинет травматолога.

— Привет, как он?! — Ещё за три метра выкрикнул я.

Лиз страдальчески поджала губы и покачала головой. У меня оборвалось сердце, но тут дверь открылась и вышел наш пацан. Точнее не мой, но и не совсем не мой. Смуглокожий, черноглазый, крепкий, но по-подростковому слегка нескладный. В четырнадцать я сам выглядел, как червь-переросток, мышцы за ростом не успевали. У Юрки усики проклюнулись тёмным пухом над верхней губой, кадык торчит, глаза глупые, бараньи — в смысле уставился на меня с тем видом, с каким на ворота смотрят. Левая рука в гипсе, джинсы грязные, с содранными коленями, но зато на своих двоих. Я выдохнул с облегчением.

— Юра! — воскликнули мы с Лиз одновременно.

— Перелом, — с независимым видом заявил Юрец и важно задрал руку, словно герой своих комиксов, правда, тут же совсем не по-геройски скривился и чуть не заплакал.

— Хорошо, что жив! — сказал я, положил тому руку на плечо. — Болит?

— Переживу, — через губу буркнул пацан и нервно отдёрнулся.

А Лиз громко выдохнула, переложила сумку в другую руку и покачала головой.

— В отличие от мотоцикла и нашего забора.

Она кинулась в кабинет врача, выхватив из руки Юрки рентгеновский снимок.

— Ну и как так вышло? — спросил я.

— А так, — нагло заявил пацан и снова покривился, но сунул мне под нос фото на мобильном. — В хлам.

Я увидел мой любимый байк всмятку, и меня аж передёрнуло, но я сдержался. Только кулаки сжал. Спокойствие, только спокойствие! Он же специально меня выводит. Видно по глазам, как от злости плющит пацана. Я стиснул зубы, пытаясь переварить увиденное.

Разводом всегда по всем шарахает. Тут и нам, взрослым, не ахти, а подростку тем более. Утомительно всех ненавидеть из-за гормонов и непоняток в штанах, так и тянет что-то крушить.

— Воспитывать будешь? — вскинул на меня глаза Юрец.

— Надо, — ответил я.

— А у тебя нет никаких прав! — заявил наглец. — Я тебе не сын, а маму ты бросил!

— Хорошо, скажу страховой, что будешь ты выплачивать, — спокойно ответил я.

У пацана расширились глаза. Ну копия тёща, к счастью, бывшая, разве только с усами.

— Я… я… Мама сказала, что это ты виноват! Ты бросил свой байк!

— Запертым. В гараже, — напомнил я. — Так что ты настаиваешь на краже со взломом у чужого человека?

Лиз вышла с бумажками от врача и вытаращилась на меня с аналогичным возмущением.

— Александр!

Я поднял ладонь вверх и взглянул на неё так, как обычно на торговых, и, благо, она поняла. Не стала вякать.

— Ну ты же не чужой… — растерялся Юрец.

Я пожал плечами.

— Ты уж как-нибудь определись: чужой или не чужой. И соответственно выберем вариант развития событий.

Лиз сверлила меня глазами, Юрец думал и кусал губы, а я стоял и изображал спокойствие, засунув руки в карманы. Хотя самому хотелось плакать при мысли о любимом Кавасаки в кашу… Его теперь только на металлолом. И, судя по фото, ничего я от страховой не добьюсь –

на территории частного домовладения, в собственный забор. Если пацана приплести, потребуется полиция. А на кой она мне?

Так что я мысленно сказал: «Прощай, дорогой Кавасаки! Катались мы мало. Зато устрою тебе пышные похороны, а из обломков сваяю памятник всем рухнувшим в этом гараже надеждам. Хорошо, хоть не самому себе…».

С другой стороны, я испытывал облегчение — Юрка почти цел. Когда живёшь пять лет в семье, пусть и половину из них детей не видишь — то ты на работе, в командировках, то они у бабушки, то у родного отца, то в санаториях или в поездках с матерью, но всё равно. Дети есть дети. Я не железный — привык. Волнуюсь за них. Хоть Лиз особо и не способствовала нашему сближению, будто ревновала.

Меня Юрец до сих пор так же, как и мать называет — исключительно полным именем: Александр. А вот Ася девочка ласковая, тихая, не в маму, у неё даже несколько раз «папа» проскользывало. За что я ей особо благодарен.

Я своих хотел тоже, но Лиз сказала: «Я не конвейер, с меня детей хватит. Тебе этих мало?»

В результате мне сорок и, пожалуйте, я «чужой». Обидно, на самом деле. Хоть и понятно.

— Ладно, воспитывай, — буркнул Юрец.

— Дома, — ответил я.

И он даже не надерзил. И Лиз не сказала ни одной гадости. Впрочем, у неё своя стратегия — меня её временной покладистостью не проведёшь.

* * *

Вмятину в заборе я увидел издалека. Придётся умельцев нанимать — знатно изогнуло. Поздоровался с соседями, погладил Матильду, красавицу нашу, золотистого ретривера, забрал бы её! Но она Асина любимица. Глянул на мотоцикл — тот правда был со скошенной мордой, удивительно, как Юра отделался тремя ссадинами и одним переломом.

Построенный мной дом, отделанный итальянским кирпичом, был похож на английский особняк где-нибудь в Сохо, и выделялся из всех на улице.

Мы с Лиз припарковали машины на площадке, вышли и направились в дом. Вроде бы всё, как обычно, но не совсем. Несмотря на горе по Кавасаки, расстройству из-за Юрки и напрягу, который мне Лиз сегодня устроила, я вдруг понял, что чувствую себя по-новому. Словно внутри я не мрачный старик, который рвётся доказать миру, что ещё порох есть, а не старик вовсе.

Ветер раскачивал ветви абрикос, холодил тело, напоминая, что я в одной рубашке. Но внутри было так просторно и светло, словно я сам — новый дом. Будто во мне внутри целое пространство, светлое, с окнами и солнцем. Удивительно чувствовать себя в зябкий мартовский день, полный неприятностями, так, словно я свободен.

Ася ждала, притихшая, в белой гостиной, не глядя в как обычно работающий телевизор над камином. Увидев меня, она кинулась обниматься. Я тоже обрадовался, прижав к себе малышку, высокую, тоненькую для своих десяти, как обычно всю в пятнышках аллергии.

— Ты совсем пришёл? — воскликнула малышка.

Сердце защемило. Я чмокнул её в макушку и сказал честно:

— Нет. Но я очень рад тебя видеть!

— Я соскучилась!

— Я тоже. Ты почему мне не звонишь? И телефон не берёшь.

— Мама велела, — простодушно заявила девочка, и я с укоризной глянул на Лиз.

Удивился намёку на вину на её лице. И тут же понял: играет! Если у стерви есть план, она его реализует, подключая все средства и методы… Надеюсь, что ключи от гаража с мотоциклом она на самом деле случайно забыла.

Я перекинулся парой фраз с Асей, и повёл Юру в его комнату. Закрыл дверь. Сел на стул, осмотрел типичный подростковый «рай» со стенами, увешанными постерами, с гаджетами на любой вкус, включая электронное пианино и игровой компьютер с креслом, на котором хоть в космос летай. Юра плюхнулся на кровать и скривился от боли в руке.

— Мама сказала, ты меня отлупишь.

— Глупости какие! — усмехнулся я. — Я тебя когда-нибудь бил?

— Нет. Но разве ты не разозлился?

— Честно? Очень.

— По тебе и не скажешь, — фыркнул Юрец. — Правильно мама говорит, что ты бесчувственный!

— А ты хотел, чтобы я что? Побил тебя?

— Ничего я не хотел! Покататься и всё! — отвернулся Юрка.

— Просто я умею сдерживаться, и контролировать себя даже в состоянии дискомфорта.

В комнату заглянула Лиз. А я подумал: почему у неё всегда такое недоброе лицо? Допустим, сейчас есть повод, но ведь оно у неё постоянно такое! Словно она сама драит полы, стирает и гладит, вскапывает огород и как Золушка ежедневно перебирает горох с чечевицей, потому что больше есть нечего? У Золушки, кстати, такого выражения лица и не было, а вот у мачехи… Я снова вспомнил о Марианне, и на моей душе просветлело — Лиз больше не моя жизнь. Возможно, не со мной она больше будет улыбаться? А мне уже крупно повезло, я случайно стал «таксистом» для ангела…

— Вот поговори с ним, Александр, — обратилась ко мне с недовольным видом Лиз, — пять двоек за неделю! Целыми днями только в компьютере сидит, грубит. Учиться не хочет! По литературе три стиха задолжал.

— Они тупые! — огрызнулся Юрец.

— Да уж, конечно, Пушкин был тупее тебя! И Лермонтов! Поговори с ним ты, Александр! — распорядилась Лиз и ушла, к счастью.

Можно было, конечно, уехать сразу. Но я остался. Естественно не ради неё.

— Задрала уже! — буркнул Юра, потом глянул на меня с вызовом. — Пушкин тупой!

Я рассмеялся.

— В каком конкретно месте? Ты чего стихи не учишь, а?

— А почему я должен их учить?! Вот мама живёт в своё удовольствие! Ты тоже! Что хотите, то и делаете! А почему я должен ходить в эту противную гимназию? Меня воротит от неё!

— Ты реально думаешь, что я делаю то, что хочу? — удивился я.

— А то! У тебя там девушки красивые! Офис клёвый! Целый день за компьютером делаете, что хотите, и кофе пьёте.

— Ну, ты не прав.

Юрец ухмыльнулся:

— А что ты ещё можешь мне сказать?! Учись-учись, как дурак? А я не хочу. Слушаться эту дуру-литературную не хочу, сидеть в душном классе не хочу! Вы мне всё равно всё купите и всё оплатите!

— Ошибаешься.

— А ну да, ты же нас бросил! Мало я твой Кавасаки раскоцал! Меня вообще всё раздражает! И бесит! И ты! И мама! И учительница!

— Меня тоже многое бесит.

— Ты бесчувственный, как робот! Тебе на всё наплевать!

— Не правда, я просто умею держать под контролем свои чувства.

— А зачем их сдерживать?

— Потому что жизнь не идеальна. Вообще чуть ли не каждый день может происходить что-то такое, из-за чего и мне хочется разбить и мотоцикл, и поорать, но так мотоциклов не напасёшься. Нормальный мужик должен быть сдержан, это женщины могут устраивать истерики, хотя и для них это далеко не вариант.

— Что все должны быть, как роботы?

— Да нет, сдержанность — это не значит отсутствие эмоций. Просто нужно уметь лавировть, подстраиваться к ситуации, а не позволять ситуации владеть тобой. Дискомфорта в жизни хватает, но психов и истеричек никто не возьмет на нормальную работу, и вряд ли они в жизни чего-то добьются. Карьеры, денег, положения в обществе…

— Ты прям как у себя на работе, мне ещё до карьеры далеко, — буркнул Юра включил бра и, повернувшись ко мне, удивился: — Ой, а что у тебя на брови?

— Подрался.

— Ты?!

— Да я, представь.

— Вау…

— Так нужно было по ситуации. Понимаешь, я не говорю тебе, что «подстраиваться» — это значит быть «приличным ботаном». Если тебя бьют, дай сдачу. Или сам ударь, если приходится защитить того, кого обижают. Но это исключительный случай. Сегодня мне пришлось заступиться. Но тебя я не ударил, и не стал ничего рушить, хоть и мог. Жизнь полна дискомфорта, дурных учителей, потом боссов, обстоятельств.

— Жизнь дерьмо, в общем…

— Нет, жизнь есть жизнь. Тебе сложно, и мне сложно. Но ты взрослеешь, а взрослый человек пытается приспособиться как-то к ситуации. Если дискомфорт тебя не убивает, ты можешь сохранять спокойствие и, поверь, это только развивает тебя, твой характер, силу воли и выдержку. Было бы неплохо, если бы не происходило никакой фигни, но так не бывает. Она вне зависимости от возраста и положения приходит.

— Это всё слова! Тебе не нужно учить дурацкие стихи, когда этого не хочется!

Глянув на упрямство парнокопытного в глазах пацана, я понял, что одними словами не обойтись. Меня и самого достали штампы! Как надо и как положено! Некоторые живут не по штампам, так какого ж я…

— Погоди, — сказал я и сгонял на кухню.

На виду у ничего не понимающей Лиз я достал из холодильника бутылку с Фантой, сок и минералку и пошёл наверх.

Выставил батарею бутылок на стол и уселся обратно.

— Во-первых, где твой стих?

Юра, бурча, порылся в рюкзаке одной рукой и выудил мне распечатку.

Я неторопливо снял часы, выложил на стол мобильник, документы и ключи из кармана. Открутил крышку, минералка пшикнула. И я со спокойным видом вылил её себе на голову. Чертыхаясь и отплёвываясь. У Юрца глаза чуть не выскочили из орбит.

— Ты что делаешь?!

— Тьфу, холодная, зараза… — Я долил остатки себе на темечко и произнёс: — Как видишь, фигня случается. Мне очень не комфортно сидеть мокрым, холодным и вообще, фу, дрянь! Слова к чёрту. Урок практический.

Юра моргнул.

— Иногда приходится потерпеть. И от того, что у меня мокрая рубашка, я не сдохну. И мой мозг не станет работать хуже, и характер не сломит.

Я взял мокрыми руками, сидя в луже на стуле, листок со стихом и прочитал:

— «Погиб поэт, невольник чести1…» Видишь, у Пушкина был дворянский титул, положение, популярность, но с ним тоже случилась хрень. Он был «невольник чести», практически раб обстоятельств. Как ты с твоей дурой по литературе.

Юра громко сглотнул.

Я продолжил, ёжась от противно липнущей холодной рубашки к телу. Зато с комментариями по хрени, фигне и экскурсом в историю.

— Обалдеть, — под конец, сказал Юра. — Может, горничную позвать, чтоб лужу вытерла? Паркет вздуется.

— Погоди, это ещё не всё, — заявил я.

Медленно, под расширяющиеся глаза пацана, я открутил крышку Фанты и начал лить себе на голову.

— Тьфу, вот гадость! Брр! Липкая!

— Перестань! — крикнул Юра со страхом и восторгом.

— Продолжаем про дискомфорт. Мне сейчас омерзительно холодно, липко, сладко, в туфлях вообще жуть, но и от этого я не сдохну.

— А в душ? — расширил глаза Юра.

— Я продолжаю эксперимент, — заявил я.

А что, седина в бороду, бес в ребро, штампы в задницу, Фанту на темечко. Не пробовали? Освежает! Я будто сам себя проверял на вшивость.

— Теперь я на твоих глазах выучу это стихотворение. Хотя скажу тебе честно, первое четверостишие я помню со школы до сих пор, и поэтому… бонус. Усложняем задачу.

Юрец вытянул шею, как гусь, глядя на меня. Ну, главное, что больше не баран…

Я открутил крышку томатного сока, понимая, что кранты штанам, рубашке и туфлям. Но махнул рукой: похороню их вместе с мотоциклом, как любимую жену фараона.

От густой жидкости по волосам стало особенно противно.

— Тьфу, в глазах щиплет! — рыкнул я и стал их вытирать рубашкой.

Юра протянул мне платок. Я поплевался, повыражался, вытер физиономию и взял распечатку томатными руками.

Юра сидел на кровати, поджав под себя ноги и широко раскрыв рот. По полу растекалась оранжево-красная лужа, и Лиз хватит удар из-за палисандрового паркета. Меня бы ещё неделю назад тоже хватил, но теперь я был настроен решительно.

— Вот где-то так же комфортно мне бывает, когда меня распекает начальство, навязывают невыполнимые задачи и надо улыбаться козлам на работе, говоря себе: «Жаль, что идеальных условий не бывает, но мне тут платят прекрасную зарплату, на которую я содержу семью, путешествую и позволяю себя неплохой уровень жизни. А эта фигня пройдёт. В выходные точно». Кстати, по контракту я не имею права выключать телефон даже ночью. Прикольно, да?

Юра кивнул.

— Жаль, конечно, — продолжил я, прилипая пальцами к листку со стихотворением, — что я должен переживать всю эту хрень, но и Брюсу Ли ладони о камни тоже разбивать не нравилось. А закаляет. Итак, продолжим. Я учу стих, а ты следишь и проверяешь.

Юра снова кивнул и заглянул в томатно-фантовый листик.

Никогда ещё «поэт невольник чести» не был выучен так быстро и так противно, с ощущением томатного сока в трусах и фанты в ягодицах. К финалу ошалевший Юрец уже декламировал стихи вместе со мной. А потому я встал в лужу и сказал:

— Готово.

— Ты правда сумасшедший! — с восторгом проговорил Юра.

— Иногда это тоже нужно, — заявил я. — А теперь воспитание. Берёшь в кладовой ведро, тряпку.

— Да, я позову горничную.

— Нет, она своё уже отпахала за день. Ты сам вытираешь лужу и наводишь порядок.

— Но у меня же рука! — ткнул пальцем в гипс Юра.

— Правильно. Одна рука у тебя работает, по поводу второй — сам дурак.

— Боли-ит, — жалобно проскулил Юра.

— Жалеть себя — вообще дело последнее. Тем более мужику. Да, и два других стиха выучи. И забор будешь чинить сам, когда гипс снимут.

— Но мама…

— Не мама его строила. Зато ты долбанул.

— Хорошо, — вздохнул Юра, но почему-то довольно счастливо. — А ты проверишь два других стиха?

— Проверю. — И пошёл в душ.

Правда, потом понял, что я кретин — поливаться напитками надо было в трусах, а липкие, мокрые брюки и рубашку в минус один в Порше не засунешь, и себя в них. А, как выяснилось, все свои вещи, даже рабочие для сада, я в сердцах увёз. Нашлась только одна растянутая футболка и полотенце в виде набедренной повязки, пока машинка крутила мои испорченные вещи.

Лиз так удивилась, что даже не орала. А я, чтоб не льстила себя надеждами, пошёл к Асе сказку читать. Я выбрал в телефоне «Полианну» — ту, что Мари любит. И когда малышка заснула, в дверях показалась Лиз.

— Я варю кофе, ты будешь?

— Давай, — сказал я, потеряв бдительность.

Лиз оставила дверь приоткрытой, а я позвонил другой своей девочке, чувствуя, что уже скучаю. Но вдруг она ждёт, а я тут как дурак без штанов, но с удачным экспериментом. Надо Стрекозе про него рассказать! Не только у неё дедушка клоун, со мной ей тоже повезло!

Услышал солнечный голос и растаял, как мёд.

— Прости, малышка, я сегодня не приеду, — шёпотом проговорил я. — Накладки. Но завтра я позвоню обязательно!

— Жалко… Я бы сбежала с тобой…

Я бы тоже, но лучше в штанах, — подумал я весело, понимая, что я уже всецело с моей Стрекозой, где бы ни был. Но тут Лиз проорала из коридора: «Александр, кофе на столе!» словно её же ребёнок не спал в детской. И это было так неправильно, как и всё, что было у меня с ней, что я понял: надену вещи прямо неглаженые из сушки и обязательно уеду домой.

Чего бы мне не стоило моё решение, к Лиз я даже номинально не вернусь. Никогда.