Глава 2

— Геннадий, — сказал я и остановился в шаге от неё. — Добрый вечер, Ольга Николаевна. С приездом.

Она улыбнулась. Хорошо улыбнулась, широко, по-домашнему, так улыбаются соседке на лестнице, и на секунду я подумал, что Лера перегнула с ожиданиями. Потом заметил глаза. Глаза работали отдельно от улыбки. Они прошли по мне сверху вниз, задержались на обуви, на руках, на воротнике футболки, вернулись к лицу, и всё это уложилось в те две секунды, пока улыбка стояла на месте. Так в хорошем магазине смотрят на вещь, которую уже решили не брать, но из вежливости ещё повертят.

Руку я не протянул. Женщина её возраста руку протягивает первой, если захочет, а она не захотела, только наклонила голову с улыбкой, и от улыбки этой ничего не убавилось. Лера тем временем открыла багажник. Чемодан там лежал один, большой, светло-бежевый, на четырёх колёсах, глянцевый, без единой царапины на боках. На ручке висела кожаная бирка с инициалами. Чемодан этот стоил, я прикинул, как половина зарплаты Толяна, и покупала его, судя по всему, не хозяйка. Хозяйка его выбирала.

— Давайте я возьму.

— Ой, ну что вы. — Она посмотрела на чемодан, потом на меня, и улыбка стала чуть теплее. — Впрочем, если вам не трудно. Только осторожно, там флаконы.

Секунду она ещё держала взгляд, и я в этой секунде стоял и не дёргался. Потянись я раньше, чем она решила, вышло бы, что я у неё что-то забираю. Пусть отдаст сама. Она чуть повела ладонью в сторону багажника, как ведет официант в сторону стола.

Чемодан оказался килограмм на двадцать. Три дня у дочери, а вещей в нём было на две недели, и что-то стеклянное при подъёме мягко ткнулось в стенку. Флаконы, значит. Я это отметил и отложил, потому что с этой женщиной, судя по всему, отмечать придётся много.

— Мам, пойдём в дом, — сказала Лера. — Устала же с дороги.

— Пойдём, доченька. Показывай.

Ольга Николаевна пошла первой, и я пропустил Леру и пошёл замыкающим. Барон лежал на крыльце, где я его положил, и голову поднял, когда она проходила мимо, но не встал. Она посмотрела на меня, коротко, через плечо, сначала на собаку, потом на меня, и я понял, что «место» она заметила и куда-то себе записала. Что именно записала, я не знал, и хорошо, что не знал, потому что Барон был в трёх метрах и вокруг меня стояла обычная человеческая тишина.

В прихожей она сняла плащ, повесила его на крючок сама и поправила перед зеркалом волосы. Волосы поправлять было незачем, они лежали волосок к волоску, но она провела по ним ладонью, посмотрела на себя ещё секунду и осталась довольна. Ногти у неё были в тон помаде, тёмная вишня, ни одного скола. Потом она постояла посреди холла и осмотрелась, как ходят по чужой квартире перед покупкой: лестница, полки, окно, пол под ногами. На подушках на диване взгляд задержался. Она ничего не сказала. Улыбнулась чуть шире и выдохнула носом, негромко, и этот выдох у неё, похоже, заменял целое предложение. Лера рядом со мной выпрямила спину.

Я молчал и нёс чемодан. Объяснять, почему подушки пёстрые, никто не просил.

* * *

Гостевая была наверху, в конце коридора, окном в сад. Лера включила свет и стала показывать, и показывала она это явно не в первый раз, я это слышал по голосу.

— Вот кровать, бельё свежее. Ванная за этой дверью, полотенца на полке, большое и маленькое. Если ночью прохладно, плед в шкафу, на верхней полке.

Коротко, по делу. Я поставил чемодан у стены, колёсиками к плинтусу, и отошёл к двери, чтобы не торчать посреди комнаты. Ольга Николаевна прошла к окну, отодвинула штору, посмотрела в темноту, где ничего не было видно, кроме фонаря у вольера, и штору задёрнула. Потом подошла к зеркалу над комодом, наклонилась к нему и посмотрела на себя при верхнем свете.

— Зеркало здесь одно? Мне бы с подсветкой, я прошлый раз говорила. Ну, или хотя бы лампу поближе.

— В ванной есть, мам, с подсветкой.

— Ну, справлюсь. — Она выпрямилась. — Хорошая комната, доченька. А это всё давно у вас так обустроено?

Про комнату в этом вопросе было только первое слово. Лера набрала воздуха, и я увидел, как у неё пошёл вверх подбородок.

— Мам, я в этом доме…

Я взял её за локоть. Не сжал, просто положил ладонь, и она замолчала на полуслове, и я ответил вместо неё, глядя на Ольгу Николаевну.

— Дом Лерин. Я здесь с весны. Если вы об этом.

Ольга Николаевна кивнула и улыбнулась мне так, будто я сказал что-то очень милое.

— Ну конечно. Как считаете нужным, вы же взрослые люди.

Она посмотрела на мою ладонь на Лерином локте, задержалась на секунду, и я руку не убрал. Лера под ладонью была натянута, как трос на лебёдке, но молчала. Тон она считала. Я не оправдывался, я отвечал на вопрос, и оправдываться ей тоже стало не с чего.

— Ужин через десять минут, — сказал я. — Котлеты и пюре. Вы пока располагайтесь.

— Спасибо, Геннадий. Вы очень любезны.

Мы вышли, и Лера прикрыла дверь, и на лестнице шепнула «спасибо» одними губами. Я пожал плечами и пошёл в кабинет, снял со стола настольную лампу и отнёс наверх. Постучал, поставил на комод у зеркала, включил. Ольга Николаевна в это время раскладывала на кровати косметичку размером с мою аптечку в сервисе, подняла голову и сказала «о, спасибо», и это «спасибо» было уже на градус теплее, чем в прихожей. Градус я взял. С такими людьми градусы берут по одному.

* * *

Стол накрывала Лера. Я в это не лез, ей сажать. Мать она посадила спиной к окну, себя напротив, меня сбоку, между ними, и я это место принял и понял, что сегодня оно мне и отводилось. Сидеть посередине. Барон лёг в холле у камина, на своём коврике, и от стола до него было метров восемь. Это значило, что весь ужин я буду обычным мужиком с обычными ушами и читать Ольгу Николаевну придётся так, как читают люди, по рукам и по паузам. Я не жаловался. Могло быть хуже, у Захарова, к примеру, и с интерфейсом ничего не прочитаешь.

Ольга Николаевна спустилась к столу, успев поправить макияж. Помада была освежена, я это видел по чёткому краю, и от неё чуть веяло духами, которых еще несколько минут назад в прихожей не было. К ужину с дочерью и таксистом она собралась как на выход. Лера достала белое, сухое. Ольга Николаевна накрыла бокал ладонью на середине.

— Полбокала, доченька.

Тост сказал я, потому что кто-то должен был, а Лера смотрела в тарелку.

— За то, что долетели. С приездом, Ольга Николаевна.

Чокнулись. Она отпила глоток, поставила бокал, и на стекле остался вишнёвый след, ровный, как штамп. Взяла нож и вилку и разрезала котлету пополам. Посмотрела на срез. Я смотрел, как она смотрит, и вспомнил, что сам эту котлету проверял на сковороде, ножом, потому что термометра у нас нет. Срез был серый, без розового. Она положила кусочек в рот, прожевала и ничего не сказала, и это, наверное, было самое высокое, что котлета могла от неё получить.

— Ну, рассказывай, доченька. Как у тебя дела? Как бизнес?

Лера рассказала. Про сертификаты, про Рината, который сам себя запугал, про склад. Говорила она чуть быстрее, чем со мной, и чуть подробнее, чем нужно, и Ольга Николаевна слушала, кивала, улыбалась и в конце сказала:

— Много ты на себя берёшь. Всегда брала. Ну, тебе виднее, конечно.

— Мам, это работа.

— Я и говорю, работа. Я же не спорю. — Она отрезала ещё кусочек, маленький. — Я просто помню, как ты в семнадцать лет собралась в Москву. Все вокруг: куда, зачем, девочка одна. А я сказала: пусть едет. Кто бы ещё сказал? Отец бы не отпустил, царствие небесное. Я отпустила. И вот, пожалуйста, результат.

Она обвела вилкой стол, дом, окно, и в этом жесте Лера с её складами и сертификатами была результатом, а Ольга Николаевна — причиной. Лера смотрела в тарелку. Про семнадцать лет она мне рассказывала иначе, с чемоданом и ста двадцатью рублями, и там никто никого не отпускал, там уезжали. Я на неё не посмотрел. Ей и без моего взгляда было куда деть глаза.

— А Стас как? — спросила Лера, и спросила, я думаю, чтобы увести разговор от себя.

— Ой, не спрашивай. — Ольга Николаевна отложила приборы, и лицо у неё стало озабоченное, но озабоченное красиво, без единой лишней морщины. — Стас как Стас. Работает. Живёт. А вот девица у него, я тебе скажу, никудышная. Я к ним приехала в прошлое воскресенье, без предупреждения, я всегда без предупреждения, чтобы видеть как есть. И что я вижу? Раковина полная, на плите вчерашнее, она сидит с телефоном. Ногти сама себе красит, представляешь? Сама. Я ей ничего не сказала, я человек воспитанный. Я просто вымыла посуду. Молча. Она поняла. Надеюсь.

— Мам, они взрослые люди.

— Взрослые. — Улыбка. — Если б не я, твой брат до сих пор сидел бы в той квартире с плесенью на кухне. Я ему ремонт организовала. Я прораба нашла, я плитку выбирала, я с ними два месяца воевала за кривой угол. Он мне потом сказал: мам, я бы не смог. Правильно, не смог бы. А эта — что она может? Борщ сварить не может. Я спросила, она говорит, мы не едим первое. Не едят они первое. Я в её годы двоих кормила и работала.

Лера промолчала, и я по тому, как она подняла бокал и не отпила, понял, что про «двоих кормила» она слышала уже много раз и каждый раз в этом месте молчала. Ольга Николаевна вздохнула, аккуратно, и вернулась к котлете.

— Ну ничего. Я с ней поговорю. Не сейчас, я момент выберу. Я умею.

В этом я не сомневался. Про момент она сказала так, что мне на секунду захотелось предупредить девицу, которую я никогда не видел.

Потом она положила приборы на край тарелки, крест-накрест, промокнула губы салфеткой, не смазав помаду, и повернулась ко мне. Улыбка стала шире. Такой широкой у неё ещё не было, а глаза под ней остались там же, где были в воротах, и работали так же.

— А вы чем занимаетесь, Геннадий?

— Мам, у Гены свой сервис, автомобильный, в Серпухове, я же гово…

— Валерия. — Мягко, с улыбкой, не поворачивая головы. — Я у Геннадия спрашиваю. Дай человеку сказать.

Лера замолчала, будто её выключили из розетки. Я положил вилку.

— Автосервис. Диагностика, ремонт, шиномонтаж, недавно открыли мойку и кузовной цех. Сейчас достраиваем ангар, будет полноценная станция. Людей десять, с бухгалтером одиннадцать. До этого работал в такси, иногда и сейчас сажусь за руль.

На этом я остановился. Цифр минимум, жалоб ноль, хвастаться нечем. Она слушала, наклонив голову, и улыбка не сходила, и я ждал. Ждать я умею, столы у меня в прошлой жизни были другие, а ждать за ними приходилось так же.

— Как интересно, — сказала она. — Сейчас ведь всё нестабильно, особенно в маленьком бизнесе. У меня знакомая есть, Тамара, у неё сын кафе открыл на первом этаже, с окнами на сквер. Я ей тогда сразу сказала: Тамара, год, не больше. Она на меня обиделась, месяца два не звонила. Через восемь месяцев закрылись, и она мне сама позвонила, плакала в трубку. Я такие вещи вперёд вижу, у меня на это чутьё с молодости.

— Поэтому кредитов и не беру, — сказал я. — Строю на свои. Если и закроюсь, то тихо, без чужих денег и без чужих слёз.

— Так ответственность-то какая на вас. Люди же, у каждого семья, дети.

— Люди. Я про это вспоминаю каждое пятое и двадцатое, когда зарплату выдаю.

— Ну, это, конечно, совсем не тот размах, что у Валерии. — Улыбка. — Я без обид, Геннадий, вы же понимаете, я как есть говорю, я никогда не юлила.

Лера дёрнулась, я это увидел краем глаза и успел раньше.

— Размах другой, тут и спорить не с чем. У Леры контейнеры из Намангана, у меня «Логаны» из Подмосковья. Только в «Логан» тоже кто-то должен масло залить, и лучше бы честно, иначе человек потом полгода ездит и не знает, что у него под капотом.

Ольга Николаевна помолчала, взяла бокал, отпила, поставив рядом с первым следом на стекле второй, точно такой же.

— Честность — это сейчас редкость. Молодец, что держитесь. Я всегда говорила и говорю: мужчина должен держаться, тогда и вокруг него всё стоит. Лерин отец держался, сколько мог, царствие небесное, а последние годы уже я за нас двоих держала и дом, и его самого.

Согласие это было или укол, я не разобрал и разбираться не стал. Аналитик у меня внутри к этому времени уже устроился за столом и прикидывал, за какие рычаги эту женщину берут и с какой стороны к ней заходят. Я его отправил обратно. Напротив сидела мать Леры и ела мою котлету, и слабых мест я в ней искать не собирался.

Дальше ели молча, и молчание было вроде поездного, когда уже поздоровались и рано прощаться. Лера подложила матери огурцов, та сказала «спасибо, доченька, мне хватит» и один всё-таки съела. Спросила про Воронеж, и Ольга Николаевна ответила, что сухо, что у соседки снизу опять течёт стояк, а управляющая компания третий месяц пишет отписки.

— Соседка ко мне пришла, плачет. Я говорю: Галя, чего ты плачешь, ты письмо напиши. Она: я не умею. Ну, я и написала. Я им так написала, что на следующий день сантехник стоял у неё в ванной, как миленький. Теперь весь подъезд ко мне ходит. Я не отказываю, мне не трудно, я просто удивляюсь, почему люди сами не могут.

Про пряники она сказала «потом, с чаем, если вы не против», и я понял, что чай будет, а значит, вечер она ещё не закрыла.

Барон за весь ужин к столу не подошёл. Лежал у камина, положив морду на лапы, и смотрел на нас, и один раз я поймал на нём взгляд Ольги Николаевны. Взгляд прошёл по собаке и вернулся к тарелке. Она не спросила, зачем в доме собака, и про шерсть тоже не спросила. Пёс лежал у камина, потому что ему сказали лежать, и это, похоже, пошло в ту же графу, куда у неё складывалось всё остальное.

* * *

Спать легли поздно. Чай с пряниками, потом ещё полчаса, и за эти полчаса я узнал, что кардиолога для себя Ольга Николаевна нашла сама, «пока Валерия год обещала», что Стасу она подобрала работу через свою бывшую ученицу, «он бы сам в жизни не додумался», так и ездил бы на своей фуре, и что в её подъезде старшая по дому она, потому что «больше некому, я пробовала отказаться, не отпустили». Ушла к себе в одиннадцать, сказав «спокойной ночи» нам обоим, одинаково, с одинаковой улыбкой, и я услышал, как наверху щёлкнул замок. Наши двери не запираются. Её запиралась.

В спальне Лера села на край кровати, не раздеваясь, и посидела так. Потом легла назад, поперёк, раскинув руки, и выдохнула в потолок.

Я сел рядом и снял с неё туфлю, потом вторую, потому что она про них забыла.

— Я боялась, что будет хуже.

— Ну, это же твоя мама, — сказал я.

— Я думала, что она скажет что-нибудь про тебя. Прямо. А она сказала «честно, редкое слово, молодец». Ты видел, как она улыбалась, когда про работу спрашивала?

— Видел.

— Это её рабочая улыбка. Она с ней в поликлинике регистратуру строит. — Лера закрыла глаза. — Ты слышал про Москву? Как она меня отпустила?

— Слышал.

— Она меня не отпускала. Она со мной три дня не разговаривала. А теперь «отпустила». Она так про всё. Если что-то получилось, значит, это она. Если не получилось, значит, её не послушали. — Лера помолчала. — Стасу правда с девчонкой повезло. Нормальная девчонка. Ногти сама красит, потому что они на ипотеку копят. Я знаю, я им помогаю.

— Ты маме это сказала?

— Да ни в жизни. Тогда бы ипотека тоже стала её.

Она открыла глаза и посмотрела на потолок.

— Лампу ты зря принёс. Теперь она будет считать, что ты понял, что ей нужно. Это хуже, чем если бы не понял.

— Пусть считает.

Лера уснула раньше, чем я разделся, так, как и лежала — поперёк кровати, и я аккуратно перекатил её на подушку, стараясь не разбудить. Она не проснулась. Барон внизу вздохнул на весь дом и я спустился вниз, взял поводок и мы прошлись по улице до КПП и обратно. У камина он с некой укоризной посмотрел на меня, но без напоминаний лег на свой коврик сам.