Глава 3

Утром Барон ушёл во двор, как и было задумано. Лера сама его выпустила, до того как мать спустилась, и вернулась, отряхивая ладони. Решение своё она держала. Держать его на глазах у матери оказалось труднее, чем принимать в машине.

Ольга Николаевна спустилась в половине девятого. Спустилась она с полным макияжем, на который, если я правильно помню Марго, уходит минут сорок, и в светлой блузке, отглаженной, и волосы у неё лежали так же, как вчера, только теперь я знал, что для этого понадобилась лампа. Она села за стол на место, куда её посадили вечером, и положила руки перед собой, и ногти на белой скатерти смотрелись как вишня на торте.

— Валерия, мне чай. Не кофе. И без сахара, ты помнишь, да, доченька?

— Помню, мам.

— И хлеб подсуши, я мягкий не ем, у меня от него…

— Помню.

— Ну вот и умница. Я тебя хорошо воспитала, что ни говори.

Лера пошла к тостеру. Я сидел с кофе и смотрел, как она идёт, и как ставит хлеб, и как достаёт чашку матери, не свою кружку с котом, а белую, тонкую, и ставит на блюдце, чего в этом доме не делали никогда. Мне хотелось встать и сделать это самому. Я не встал. Полезь я сейчас спасать, я бы забрал у неё то, что она в машине решила сама.

Барон был возле вольера, метрах в двадцати за домом, и интерфейс, соскучившись за ночь, включился без спроса.

Ольга Николаевна сидела напротив, и я впервые её увидел.

Фон у неё был плотный оранжевый, без единого просвета. Такой я видел у Орлова, когда он вёл меня по цеху. Власть. Уверенность, из которой выкачали воздух, потому что воздух ей ни к чему. Поверх оранжевого лежала тонкая пурпурная плёнка, вроде масляной на воде, и на языке от неё пошёл скрежет пенопласта, который тянут по стеклу. Домашнее вросшее высокомерие, такое носят десятилетиями и перестают замечать. И была ещё одна жилка, золотистая, тёплая, карамель на языке, и шла она не наружу, к дочери или ко мне, а внутрь. К себе. Она себя любила. Это было единственное тёплое, что там нашлось, и оно было отдано одному человеку, и человек этот сидел напротив меня с вишнёвыми ногтями. А под всем этим было пусто. Я поискал там хоть тоску, хоть щель для пальца, как ищут паутинку в чужом фоне, и не нашёл. Как она сказала, так и есть, и мир под это подстраивался с таким постоянством, что разницу между собой и миром она видеть перестала.

Вчерашние истории теперь складывались в одну. Стояк, ремонт у сына, Москва в семнадцать лет, кардиолог. Во всех этих историях в центре стояла она, и всё, что вокруг неё получалось, получалось из-за неё, и оранжевый на этом держался, как держится дом на фундаменте. Убери — и что останется? Я не знал. Она, думаю, тоже не знала и проверять не собиралась.

У Захарова была сталь, но сталь он держал, ему это стоило сил. Здесь держать было нечего. Здесь так было устроено.

Я отвёл глаза, потому что в упор это читалось втрое сильнее и от пурпура начинало давить в висках. Лера поставила перед матерью чай и подсушенный хлеб, Ольга Николаевна сказала «спасибо, доченька», и в оранжевом ничего не шевельнулось. Спасибо она говорила обслуживающему персоналу, и говорила ласково.

— Ольга Николаевна, сыр? — спросил я.

— Спасибо, Геннадий, я мало ем сыра. Фигура. — Улыбка. — В моём возрасте за ней приходится следить, а то дочь стесняться начнёт. Я в её годы весила на шесть килограммов меньше, между прочим. Я себя держу.

— Помидоры?

— Одну половинку.

Я положил половинку. Она кивнула. Разговор на этом кончился, и я не стал его оживлять. Короткие фразы, уважительный тон. Никто никого не спасает. Лера села со своей кружкой с котом, посмотрела на мать, на меня, и в её янтаре, который я видел через стол, стояла узкая ржавая полоса, и я её понимал. Но полоса не расширялась. Это уже было кое-что.

* * *

Мясо я мариновал вчера, пока варилась картошка, и за ночь бёдра в кефире с луком дошли как надо. Добавил лимон и перец, посолил. Уголь берёзовый, два мешка, розжиг щепками, а не жидкостью, потому что жидкость потом пахнет до вечера. Мангальная зона у нас за домом, возле бани, я его чистил на прошлой неделе и знал, что решётка встанет.

Ольга Николаевна вышла на террасу с чаем и села в кресло, в тени, метрах в семи от мангала, и села так, чтобы солнце не попадало на лицо. Наблюдать. Барон у вольера поднял голову на неё и опустил с грустным взглядом. Лера в кухне резала овощи, я видел её через окно, и по тому, как она держала нож, видел, что она слушает террасу.

— Вы уголь сразу весь высыпали? — спросила Ольга Николаевна. — У нас обычно подкладывают.

— Подкладывать буду позже, — сказал я. — Сначала нужно, чтобы взялся весь.

— Ну, вам виднее. Лерин отец всегда говорил, что у меня руки не для угля. — Она посмотрела на свои руки и улыбнулась им. — И был прав, между прочим. Зато я ему говорила, когда снимать. Он снимал, когда я говорила. Ни разу не пересушил.

— Правильно говорил. Шашлык — мужское блюдо, тут нам можно ошибаться, и никто не заметит.

— Я замечу, — сказала она добродушно.

Оранжевый на террасе лежал без движения, и я его не трогал, работал. Уголь занялся, пошёл белым, я выровнял его кочергой и стал нанизывать бёдра. На шампур по четыре, плотно, чтобы не крутились. Руки в кефире, лук лип к пальцам, и телефон в кармане зазвонил именно в этот момент, как звонят всегда.

Ройтман. Я вытер ладонь о полотенце, зажал телефон плечом.

— Слушаю, Герман Аркадьевич.

— Доброе день, Геннадий Дмитриевич. Я обещал сказать то, что не горит. Оно и не горит, но вы где-то на природе, судя по звуку, и слушать вам сейчас удобно.

— У мангала я, Герман Аркадьевич, шашлык одеваю на шампура.

— Надеюсь, новость моя шашлык вам не испортит. Так вот, о чем я. Вами интересовался Орлов.

Я насадил бедро.

— Ну, мы же с Романовым с ним дела ведём. Вы же их сопровождаете, он мог…

— Нет, Геннадий. — Ройтман меня оборвал, а делал он это не часто. — Он приходил ко мне. Под предлогом сделки, прилично одетый, с бумагами, всё как полагается. Только интересовало его не сопровождение. Его интересует ваша личная жизнь. Кто вы, откуда взялись, с кем живёте и на что. И знаете, что его интересует больше всего? Почему-то ноябрь.

Шампур у меня в руке стал тяжелее. Я положил его на бортик.

— Подумайте над этим, — сказал Ройтман. — Я таких людей вижу насквозь, я с такими много лет работал. Если он начал копать, он найдёт то, что ищет. Ума на это много не надо, надо только не останавливаться, а он, поверьте мне, не остановится.

— Спасибо, Герман Аркадьевич.

— Звоните, если что, Геннадий.

Гудки. Я убрал телефон, вытер руки ещё раз, взял шампур и насадил следующее бедро, потом следующее, и руки делали это сами. Ноябрь. Орлов нашёл шов. Он нашёл его в бумагах, потому что бумаги это показывали любому, кто положит их рядом. До ноября таксист с долгами, после ноября с адвокатом с Тверской. Я это знал давно, с того дня, как Панкратов пробил номер «Лексуса» и сказал «высокого полёта». И всё равно услышать это от Ройтмана было как получить по пальцам шампуром.

Ройтман тоже видел шов. Не мог не видеть. Он просто сидел по эту сторону и вопросов не задавал, потому что ему платили за то, чтобы не задавать. Орлову за это не платил никто.

— Проблемы? — спросила с террасы Ольга Николаевна.

— Работа.

— В субботу. — Улыбка. — У Валерии тоже вечно в субботу. Я ей говорю: доченька, нельзя так, я в твои годы выходные себе оставляла. Не слушает. Ну, вы люди занятые, я понимаю.

— В субботу, — согласился я и положил шампуры на мангал.

Мясо зашипело. Думать буду в понедельник. У меня сегодня мангал, на мангале бёдра без кожи, а на террасе женщина, которая обязательно найдёт в них жир.

* * *

Стол накрыли на улице, под навесом, рядом с мангалом. Лера вынесла рис, достала овощи с решётки, зелень. Хлеб, огурцы, которых у нас после Дубков было на месяц вперёд. Барон у вольера сел и смотрел на стол с надеждой, но так и не подошел и что он при этом думал, объяснять не надо.

Бёдра вышли как надо. Снаружи корка, внутри сок, я проверил первое сам, ножом, у мангала, пока никто не видел. Разложил по тарелкам. Ольге Николаевне положил два, потому что три было бы много, а одно мало.

Она ела не спеша, и ела красиво, я бы сказал, для кого-то. Отставленный мизинец, салфетка на коленях, кусочки маленькие. Разрезала бедро, посмотрела, отправила кусок в рот, прожевала. Отрезала ещё. И тут нож у неё остановился, она что-то поддела вилкой и сдвинула на край тарелки. Белесый кусочек с ноготь. Я его со своего места видел плохо, зато видел, куда он поехал и как, на виду, чтобы стол заметил. Оранжевый на ней расширился и потеплел.

Лера положила нож.

— Мам, это куриное бедро без кожи. Там нет жира.

— Валерия, я вижу, что я ем. — Улыбка. — Ты же знаешь, доченька, я с детства так. Не обращай внимания.

— Ты всегда видишь. Ты хоть раз что-нибудь съела, не отодвинув на край?

Вышло резко, она сама это услышала и покраснела. Оранжевый на террасе не дрогнул. Ржавое у Леры вспыхнуло и тут же ушло под бурый стыд с полынью.

— Ольга Николаевна, спасибо, что заметили. В следующий раз буду внимательнее.

— Пожалуйста, Геннадий. — Улыбка догнала. — Приятно, когда мужчина слышит. Это тоже редкость. Я Стасу говорю, говорю, а ему как горохом об стенку.

И стала есть дальше, так же, как до этого. Оранжевый лежал широкий и тёплый, она была права, ей это признали при дочери, и день у неё сложился. Лера смотрела на меня через стол, и в её янтаре ржавчина растворялась, а на её месте, если я не ошибся, поднималось что-то похожее на смех, который нельзя выпустить. Она опустила глаза в тарелку и принялась за рис.

Барон у вольера тявкнул один раз. Я к нему не пошёл. Сцену из этого делать было незачем, сцена уже была, и я её только что закрыл.

— Перец удался, — сказала Ольга Николаевна минут через пять. — Не чёрный. Валерия, ты видела? Не чёрный.

— Видела, мам.

— Снял раньше, — сказал я.

Лера за столом кашлянула в кулак.

* * *

— А знаешь, что я подумала, Лерочка, — сказала Ольга Николаевна, отодвигая тарелку. — Мы с тобой сколько уже вместе по магазинам не ходили? Почти год уже? Больше? Мне тут нужно кое-что посмотреть, а у нас в Воронеже этого нет, я узнавала. И мне бы к косметологу попасть, пока я здесь. У меня своя в Воронеже, но она в отпуске до пятнадцатого, а я так долго не могу, у меня режим. Найди мне кого-нибудь приличного, у тебя же наверняка есть.

— Есть, мам.

— Ну вот и позвони. Скажи, что мама из Воронежа, на один день всего, пусть найдут окно. Найдут, я тебя уверяю, им такие клиентки нужны.

Лера посмотрела на меня. Я смотрел на решётку, где оставался последний перец. Потом она выдохнула носом, почти как мать, только у неё это вышло без улыбки.

— Хорошо, мам. Сейчас позвоню.

Через час я стоял в воротах и провожал Лерину машину. Лера сидела за рулём в тёмных очках и в блузке, которую при мне надевала один раз, на переговоры. Ольга Николаевна опустила стекло, уже устроившись на пассажирском, и помахала мне ладонью.

— Не скучайте, Геннадий. Мы на девичник. — На последнем слове она звонко рассмеялась.

Стекло поехало вверх. Барон дошёл со мной до ворот, посмотрел вслед машине и лёг на своё место у крыльца, а я подумал, что девичник с этой женщиной похож, наверное, на техосмотр у придирчивого инспектора. Пошёл мыть шампура.

Вернулись они в начале одиннадцатого. К десяти я уже держал телефон в руке и два раза открывал Лерин номер, потому что «на пару часов» кончилось ещё в четыре, а в восемь Лера написала «скоро» и больше не писала. Фары вкатились во двор, я вышел на крыльцо, и Ольга Николаевна прошла мимо меня с двумя пакетами и словами «спокойной ночи, Геннадий, я просто с ног валюсь», и наверху щёлкнул замок. Лера вошла следом вообще без пакетов.

Оказалось, за восемь часов они были в одном торговом центре.

Она сходила в душ и упала на кровать ничком, в халате, даже не расстелив. Барон остался на террасе, интерфейс работал. Янтарь у Леры был тонкий, растянутый, вроде плёнки на молоке, а под ним лежал ровный серый туман без просветов, какой я видел у диспетчеров после суточной смены. Асфальт после дождя на языке. Злости в ней не было, была выжатость, и она про себя это понимала и всё равно не жаловалась.

— Ген, — сказала она в подушку. — Ты даже представить себе не можешь, что это такое, ходить с моей мамой по магазинам.

— Расскажи.

Она перевернулась на спину и говорила в потолок, потому что в потолок было проще.

— Она шопоголик, Ген. Настоящий шопоголик. Заходит в бутик и берёт первую попавшуюся вещь. Мнёт её в руках минуты две, выносит поближе к витрине и смотрит на свет, кладёт обратно, а через двадцать секунд берёт снова, потому что ей показалось, что в первый раз она плохо посмотрела. Потом зовёт консультанта и выясняет, из чего сшито, где сшито, есть ли другой цвет и почему этот другой цвет не висит в зале, раз он вообще существует. Девочка бежит на склад. Приносит. Мама трогает второй цвет ровно столько же, сколько первый, складывает оба на стойку, говорит «спасибо, я подумаю» и идёт в соседний магазин. И так весь этаж. Потом второй этаж. А потом она мне говорит: доченька, а давай пройдём ещё разочек, я в первом, кажется, не всё досмотрела.

— По второму кругу, значит.

— По второму кругу, с теми же девочками. Они уже здоровались с ней по имени и отчеству. Одна, когда мы зашли к ней в третий раз, молча развернулась и пошла на склад, я даже рта открыть не успела. Я не жалуюсь, ты не подумай, я просто хочу, чтобы об этом хоть кто-то знал.

Я знал. Серый туман у неё никуда не уходил, но янтарь поверх него, пока она рассказывала, чуть уплотнился, и это было уже что-то. Я спросил про завтра. Улетала Ольга Николаевна вечерним рейсом, в семь, выезжать в четыре.

— А завтра, — сказала Лера и закрыла глаза, — завтра я везу её к косметологу. Записала на одиннадцать, к Инессе, еле уговорила втиснуть. Процедура полтора часа, плюс дорога, плюс мама будет ей объяснять, как правильно работать. Так что я там до двух, в кресле у окна, с журналом про интерьеры за позапрошлый год.

Уснула она через минуту. Халат снимать с неё я не стал, накрыл сверху одеялом.

Утром они уехали сразу после завтрака, и я остался дома один, с Бароном и с тишиной, которая после двух дней с гостьей звенела как после концерта. Позвонил Толяну, потому что воскресенье, а руки просили дела.

— Стены внутренние поставили, все три, — сказал он. — Сегодня никого нет, Крылов своих отпустил, но к следующей неделе переедем в новый, я уже прикинул, что куда встанет. Старые боксы тогда разбираем, и Крылов наращивает ангар на их место. Всё, как ты хотел, без отрыва от производства, так сказать. Машины принимаем, стройка идёт. У тебя-то чего? Голос какой-то не воскресный.

— К нам мама Леры приехала. На выходные.

Толян помолчал. Потом хмыкнул так, что я услышал, как он улыбается.

— Ну, держись, начальник. Тёща — она как ГИБДД. Вроде и не нарушал, а всё равно виноват.

— Она мне не тёща.

— Это пока.

Мы ещё минут пять обсуждали, куда ставить подъёмник в новом боксе, и от этого разговора мне стало легче, чем от всего вчерашнего мангала.

Вернулись они около трёх. Есть не стали, перекусили где-то в ресторане при салоне, и Ольга Николаевна сразу пошла наверх собирать чемодан. Лицо у неё было свежее, чем утром, если такое возможно, и она об этом знала. С лестницы сказала:

— Косметолог твоя, Инесса… руки хорошие, но препараты она подбирает наугад. Я ей объяснила. Она записала. — И через ступеньку, уже другим тоном: — В следующий раз приеду на подольше, доченька. Сейчас никак. Я Стаса с этой его пассией одних надолго оставить не могу, там глаз да глаз нужен.

Чемодан я снёс вниз, он потяжелел на два пакета. В воротах прощались теплее, чем здоровались. Обниматься со мной Ольга Николаевна не стала, да я и не рассчитывал, а осмотр сверху вниз никуда не делся, просто прошёл быстрее, чем в пятницу. Она подала мне руку, сухую, с вишнёвыми ногтями, и подержала мою секунды две.

— Вы хорошо готовите, Геннадий. Для мужчины даже очень хорошо. Валерию мою не обижайте, а если что, вы знаете, я приеду и разберусь. Я всё вижу, вы меня поняли.

— Понял, Ольга Николаевна. Счастливого полёта.

— И собаку в дом не пускайте, это негигиенично. Ну, вам виднее, конечно же.

Барон лежал на крыльце и на «негигиенично» даже ухом не повёл. Машина выехала, ворота поползли обратно, и я ещё постоял во дворе, слушая, как мотор уходит за поворот. Выходные я отработал, и на этом раунд закрылся. Счёт в таких историях никто не ведёт, тут можно только дотянуть до следующего приезда, а про следующий приезд она предупредила сама, ещё с лестницы.