Глава 11

От пруда домой Барон шёл впереди, и вёл он себя так, будто это он меня выгуливает. Мокрый по грудь, с тёмными полосами на боках, он оставлял на асфальте след из капель, и след просыхал за нами метров через десять. У шлагбаума Тимур посмотрел сначала на него, потом на меня. Я развёл руками. Утки далеко, вода близко, что ещё объяснять.

Калитка скрипнула, когда я толкнул её от себя. На середине хода, там же, где скрипела весь месяц, и звук у неё был такой, что Лера слышала его из дома при закрытых окнах. Утром она про него напомнила с сумкой в руке, стоя на пороге. Я держал створку, Барон протиснулся мимо моей ноги во двор, а я стоял и думал, что вот, сейчас, пока не сел в машину. Из машины я про неё забуду в очередной раз, это я про себя знал.

Баллон лежал в багажнике «Киа», в ящике с инструментом, откуда я ночью доставал перчатки. WD-40 я брал ещё весной для замка на воротах сервиса, и с тех пор он ездил со мной везде. В Дубки, в Тулу, в Подольск к Захарову и обратно, и каждый раз проходя мимо этой калитки, думал что нужно смазать. Инструмент был при мне, руки не доходили, и другого названия этому, кроме лени, я не нашёл. Толян нашёл бы, у него на такие вещи словарь шире.

Петель было две. Я нажал на кнопку, красная трубочка сорвалась с носика и улетела в траву, я её нашёл, вставил обратно и пшикнул в верхнюю, потом в нижнюю. Покачал створку туда-сюда. Скрип стал ниже, потом ушёл совсем. Открыл до упора и закрыл, и было тихо. Открыл ещё раз, уже чтобы не сомневаться, и калитка прошла весь ход без единого звука. На всё это ушло меньше времени, чем на поиски трубочки в траве.

Барон стоял на дорожке и смотрел, как я качаю калитку, потом решил, что это надолго, и пошёл к дому, и на плитке от него остались мокрые отпечатки лап. В дом я его не пустил. Решил, пусть обсохнет на террасе. Вынес ему миску, долил воды, он сунул морду и пил. Потом он посмотрел на меня и на ключи в моей руке и лёг на коврик у террасной двери, положив голову на лапы. Ехать со мной он сегодня не собирался, и я его не звал. Ему после пруда полагалось спать до обеда, а мне до обеда полагалось быть в Серпухове.

Про записи я вспомнил уже с ключами в руке. Их надо было переслушать все, от начала, с бумагой рядом и без спешки, и разложить на две кучки, что можно Захарову, а что пока нельзя. С этим надо сесть отдельно, вечером, Лера сказала, что будет поздно. Сейчас меня ждал Толян, и ждал он с утра. Решение, которое сложилось у пруда, я оставил при себе в том виде, в каком оно сложилось, и пошёл к машине.

* * *

Приём заказов я включил за шлагбаумом. Агрегатор подумал и выдал Подольск — Протвино. Подольск по пути, Протвино за Серпуховом, километров пятнадцать дальше, и потом обратно к сервису. Полчаса крюка, если считать честно. Я нажал «принять» раньше, чем досчитал, и сам себе не удивился. В такси я знаю, где начало и где конец, между ними надо просто доехать. У меня сегодня в голове лежало слишком много такого, у чего конца не видно.

Дом в Подольске оказался девятиэтажкой с застеклёнными балконами, у подъезда стояла лавка, а на лавке никого. Я притормозил, и из подъезда вышли двое. Мужчина в тёмной ветровке с папкой под мышкой, коротко стриженный, с ранней сединой на висках, и женщина с большой сумкой на плече, в светлой кофте, с волосами, собранными в хвост. Лет по сорок обоим, может, чуть меньше. Он на ходу сверил номер на моей машине с экраном телефона, кивнул сам себе и убрал телефон в карман. Открыл заднюю дверь, пропустил её, обошёл машину и сел с другой стороны. Оба сзади, я посмотрел в зеркало.

— Здравствуйте. Протвино, до Лесного бульвара, правильно?

— Правильно, — сказал он. — По Симферопольке поедете?

— По ней. Там сейчас свободно.

Женщина возилась с ремнём. Лямка ушла под сумку, и она вытягивала её, придерживая сумку локтем. Муж повернулся и посмотрел.

— Тебе удобно? Дай сумку на пол поставлю.

— Нормально, спасибо. Всё, вытащила.

Ремень щёлкнул, и я тронулся.

— Температура нормальная? Не дует?

— Нормально, нам нормально, — сказал он и тут же повернулся к ней. — Оксан, тебе не холодно?

— Мне нормально.

Я включил поворотник и вырулил на выезд из двора. Люди как люди. Ремень, сумка, температура. Он спросил, она ответила. Я эту заботу отметил, потому что в такси её видишь реже, чем хотелось бы, и отметил без выводов.

— Вам далеко потом обратно? — спросил он, когда мы выехали на трассу. — А то Протвино, я понимаю, не самое проходное место.

— Мне в Серпухов. У меня там сервис, так что почти по дороге.

— О. — Он кивнул. — Повезло вам.

Дальше они заговорили между собой, и я слушал их вполуха, как слушаешь любой разговор сзади, пока он не начинает касаться тебя.

— Я вот что посчитал, — сказал он. — Смотри. Кухню мы закрываем в ноябре, последний платёж. Дальше у нас развилка. Либо на взнос за машину откладываем, либо мамин санузел закрываем сначала.

— Санузел, ты же обещал.

— Обещал. Значит, санузел до весны, а машину со следующего лета. Ну, к осени взнос соберём. — Он что-то листал в телефоне, я видел в зеркале свет на его лице. — Потом старшему на репетиторов, это через два года пойдёт. Потом младшей.

— Страховка ещё в октябре, — сказала она. — Ты её не вписал.

— Точно. Страховка. — Он повозил пальцем по экрану, что-то удалил, что-то вписал заново. — Ладно, тогда санузел с декабря. Ну, чуть сдвинулось, ничего страшного.

Она знала этот список наизусть, я это понял по одной поправке. Она даже не заглянула к нему в телефон, она сразу назвала строчку, которой там нет. У него всё лежало в приложении, у неё то же самое лежало в голове, и по всему выходило, что её версия полнее. Мы шли по Симферопольке, в это время дня на ней свободно, впереди в правом ряду держалась фура с надписью «Магнит», и я её не обгонял. Сзади считали деньги, мне торопиться было некуда.

— Слушай, а Димыч за смену сколько сейчас даёт? — спросила она.

— Как в прошлый раз. Он на крыше сейчас, в Климовске, ему люди нужны, там объём большой. — Он пошевелил губами, прикидывая. — Если две субботы у него взять, санузел наполовину закрыт.

— Мама спрашивала, когда.

— Скажу, что до Нового года. Успеем, если не расслабляться.

Она кивнула, я это поймал краем зеркала, и кивнула так, как кивают, когда ответ известен заранее. Он вернулся к телефону и снова что-то там подвинул. Слушать их было легко. Голоса ровные, никто никого не перебивает, цифры сходятся, и я поймал себя на том, что за полгода в этой машине видел десятка два пар, которым такой разговор был бы не по силам. У тех в салоне через пять минут кто-нибудь смотрел в окно с обидой. Здесь смотрели в телефон и в план, и план был толковый, я бы такой принял на любом совете директоров без единой правки. На этом я его для себя закрыл, у меня своих цифр хватало.

— Я к тому, — сказал он, — что сейчас чуть плотнее поработаем, зато потом уже можно будет спокойно выбирать.

— Да, конечно.

Согласилась она сразу. Я в первую секунду отметил, что споров сзади не будет, и это меня устроило, спор в салоне на семьдесят километров никому не подарок. А во вторую секунду интерфейс дал мне то, чего я не заказывал.

У него поперёк всего фона лежала полоса. Ржаво-бурая, плотная, будто ремень, затянутый на одну дырку туже, чем надо, и во рту у меня от неё появилось железо. Обычное, как когда прикусишь щёку. Раздражения в нём не было, ржавчина шла от напряжения, от того, что человек тянет и тянет и привык тянуть. У неё фон был серый. Без просветов, и к серому добавилось ощущение на коже, между лопатками, как будто мокрая футболка прилипла к спине после дождя и не отлипает. Идти в такой можно, приятного в этом мало.

Цвет говорит, что с человеком, и молчит про то, почему. Я это правило вывел на первой сотне пассажиров и с тех пор его не нарушал. Я перестал слушать вполуха, и всё.

— Слав, — сказала она через пару километров. — А суббота остаётся?

Он не сразу ответил. Оторвался от телефона, посмотрел в окно, потом на неё.

— Оксан. Мне Димыч в эту субботу смену предложил взять. Там за день как за два. Давай перенесём? Я же не ради самой смены, это сразу мамин санузел на треть закрывает. Мы же с тобой говорили.

— Ладно. Тогда в другой раз.

Она убрала телефон в сумку. Без обиды в голосе, без вздоха, просто сказала и убрала, и отвернулась к окну, к полям, и смотрела на них так, будто там что-то было. И вот это меня зацепило. Недовольный человек хотя бы объясняет, чего лишился, хоть одним словом, хоть «жалко». А тут разговор закончился до того, как начался. Она даже не попробовала поторговаться.

Я смотрел на дорогу и видел ворота. Сегодняшние. Лера села в машину, ворота поехали, и я стоял на кухне с её пустой кружкой и ждал, обернётся она или нет. Она обернулась и подняла руку, и я поднял свою, с кружкой, и потом ещё стоял, когда ворота уже закрылись. У меня жизнь сложена из таких минут, и я это знаю, как знаешь цену вещи, которую покупал сам.

А следом пришло узнавание, и оно было неприятным. Я так умел. В прошлой жизни любой перенос у меня был обоснован лучше, чем у него, потому что цифры у меня были длиннее. Куршевель мы переносили из-за сделки. Бабушку из-за завода. Бабушке я тогда позвонил и сказал, что приеду в следующем месяце, и она ответила, что ничего, Максимушка, огород подождёт, а я записал себе в календарь и потом эту запись перенёс ещё дважды. У меня не было права усмехаться над человеком, который считает взнос за машину, потому что моё «потом» стоило столько же, а закончилось на глубине двадцати трёх метров.

— Ты пойми, — сказал он ей, — если сейчас смену не взять, то мы санузел только в феврале потянем, а маме к Новому году хотелось.

— Слав, я поняла. С первого раза.

Ссоры не было. Он замолчал, но по ржавой полосе прошла рябь, и я понял, что ему самому её согласие мешает больше, чем мешал бы спор. Спор он умел считать. С согласием считать было нечего.

Над бровью у меня появилось давление. Знакомое, из тех, что к концу поездки становится головой целиком. Я перестал искать их лица в зеркале и вёл машину. Фон всё равно оставался внутри салона, ему деваться было некуда.

* * *

Заговорил он со мной сам, минут через десять. Я к этому не подводил, просто у людей, когда между ними повисает что-то, есть привычка обращаться к третьему.

— Слушайте, а вы как думаете. Вы же в машинах понимаете, раз сервис. У нас «Фокус» двенадцатого года. Ещё поездить или уже копить на замену?

— Посмотреть бы его сначала. По одному возрасту тут ничего не решишь.

— Ну да. — Он подумал. — Она нас в принципе устраивает. Не течёт, не стучит, кондиционер даже работает. Просто мы её в план поставили. Дети растут, багажник маленький, и вообще.

— Если устраивает, значит, время есть.

— Время есть, — согласился он и посмотрел в телефон, где было всё остальное.

Он это сказал без жалобы, как констатируют. И оттуда разговор сам пошёл обратно, к тому, сколько ещё впереди. Я спросил, потому что уже не мог не спросить:

— А в субботу вы что хотели?

Она ответила первой, он ещё думал.

— Да ничего такого. Погулять. В Москву съездить, посидеть где-нибудь. Детей его мама бы взяла, мы с ней договорились. Просто побыть вдвоём, у нас с зимы не выходило.

По тому, что они уже перечислили, на это хватало. Не хватало субботы, а суббота у него уже была расписана под Димыча.

— Оксан, ну мы же договорились, что перенесём, — сказал он. — Тут же смена. Сейчас возьму, потом легче будет.

Я его понимал до последнего слова. Способность занять любую свободную дату у меня была развита не хуже, чем у него, и называл я её ответственностью. Спросил я его, глядя в лобовое стекло:

— Вы всё планируете. С деньгами, я так понял, справляетесь. А жить-то когда собираетесь?

Пауза была короткая. Потом он подался вперёд, между сиденьями, и заговорил так, как говорят люди, которых упрекнули в том, чем они гордятся.

— Извините, а вы это к чему? У нас двое детей. У нас ипотека, кухня, у Оксаны мать больная и мой отец с давлением. Я работаю на двух местах, чтобы у них было всё нормально. Чтобы старший в институт пошёл, а не в колледж, потому что денег нет. Чтобы младшая в бассейн ходила, а неё способности, тренер так говорит. Это и есть жизнь, вы не находите? Я не в казино эти деньги ношу. Я их домой ношу, все до копейки.

Всё это было правдой. Я подождал, пока он договорит, и не стал спорить ни с одним словом, потому что спорить было не с чем. Он откинулся обратно на спинку, и она положила руку ему на колено, я увидел это в зеркале, и он эту руку накрыл своей.

— Я не про это. Я про вашу субботу спрашиваю. Когда у вас будет день, на который уже ничего обязательного не поставят?

И замолчал, потому что дальше было его.

* * *

— Да как когда, — сказал он, слегка задумавшись. — Кухню закроем, и уже свободнее. В ноябре.

Сказал он это уверенно. Потом сам себя поправил, и поправил медленно, потому что считал вслух и слышал, что выходит.

— Ну, в октябре страховка. В декабре санузел, это до весны. Потом машина, взнос. Год. Полтора, если Димыч смены давать перестанет. Потом старшему репетиторы, это два года минимум, а там институт, если платно. Потом младшая. Это ещё… — Он остановился. — Это ещё лет шесть. Потом… Ну, тогда уже да. Тогда.

— Слав, — сказала она тихо. — Ты санузел до машины поставил. Значит, взнос позже.

— Да. Позже.

Он снова взял телефон и посмотрел в экран, хотя считать там уже было нечего. Я это видел в зеркале и видел, что он тоже понял. Он произнёс цифру сам, ему её никто не подсказывал, и она у него получилась в районе пятнадцати лет. Он её не назвал вслух, но она стояла между ними на заднем сиденье, как третий пассажир, и место ей никто не уступал.

Пальцы у меня на руле были сжаты так, что ныли. Я их ослабил и не помнил, когда сжал. Пятнадцать лет, и у меня в сорок два тоже было ощущение, что впереди много. Я его помнил хорошо, это ощущение, что время лежит на складе и его хватит на всё, и что на Мальдивы я лечу отдохнуть, а работать начну с понедельника. Одного этого воспоминания мне было достаточно, дальше я себя не пустил, там у меня был баллон и три вдоха.

— А ведь он прав, — сказала она.

Сказала она это почти шёпотом, повернувшись к нему.

— Я правда не против ждать. Я просто не знаю, сколько.

Он повернулся к ней всем корпусом. Хотел объяснить, я это видел по тому, как он набрал воздуха, ради кого он всё это делает.

— Оксан, я же это всё ради…

И услышал себя, и не договорил. У человека, который слышит собственную фразу со стороны, лицо меняется одинаково, что в переговорной, что на заднем сиденье «Киа».

— Я знаю, — сказала она. — Я это ценю. Правда, Слав, я это очень ценю. Я просто хочу понимать, что мы уже живём. Что жизнь идёт, пока мы копим, а мы в ней есть. Мы в мае собирались в парк, помнишь, и не пошли, потому что ты Димычу что-то там помогал. В субботу опять. Я не спорю, я вижу, что ты пашешь. Я просто хочу хоть раз выйти с тобой куда-то и вернуться, когда захотим.

Я хотел спросить ещё, вопрос уже лежал на языке, и я его проглотил. Они говорили друг с другом. Мне там места не было, и это было правильно, я знал это из десятков таких поездок и всё равно каждый раз глотал с усилием.

Над бровью давило уже обеими сторонами. Серое у неё сдвинулось, не посветлело, просто перестало быть таким сплошным, по нему пошло движение, как по воде, когда в неё что-то упало далеко. У него ржавая полоса стала неровной, с тревожными зазубринами, и железо во рту у меня усилилось. Что из этого выйдет, я не знал. По цветам такое не читается.

* * *

Дальше мы ехали молча, и в их молчание я не лез. Впереди была развязка на Серпухов, навигатор перестраивал маршрут, я следил за съездом. Прошло километров десять, может, больше. Фура ушла на Серпухов, я ушёл за ней, потом обогнал, потому что она шла шестьдесят.

— А если я всё-таки субботу освобожу? — сказал он. — Просто погуляем. Ты куда хотела?

— А Димыч?

Первое, что она спросила. Она уже искала, обо что это разобьётся, и помогала ему найти причину раньше, чем он найдёт её сам.

— Скажу, что не могу. Сдвину на другую. Он не обидится, у него есть кого позвать.

— А мамин санузел?

— Ну месяц. — Он выдохнул. — Позвоню ей, объясню. Ей не понравится.

— Не понравится.

— Ну, переживёт. Мы же не отменяем.

Она подумала. Я видел в зеркале, как она смотрит в окно, на поля, и как медленно она отвечает, потому что на этот раз выбирала сама, и выбор давался ей труднее согласия.

— В центр. Посидеть где-нибудь. Поесть не дома и не смотреть на часы. Чтобы никуда не бежать обратно, ни к детям, ни к маме, ни к кому. Просто чтобы был день.

— Во сколько?

— Часов в одиннадцать. Детей твоей маме с утра отвезём.

— Тогда я Димычу сегодня позвоню. Не завтра.

Это был первый раз за всю дорогу, когда они обсуждали ближайшее. Ближе субботы у них ничего не было, и они говорили про неё, про время и про то, кому отвезти детей. Я это слышал и не стал никак называть.

В сером у неё появилась полоса. Светло-голубая, узкая, и во рту у меня на секунду вместо железа была прохладная вода, как из-под крана в деревне. Потом железо вернулось, потому что у него ничего не ушло, ржавая полоса лежала на месте. Обязанности остались при нём, вместе с Димычем и санузлом, и голубого у него я не видел. Договорённость они ещё ничем не проверили. Я знал только то, что услышал.

* * *

Лесной бульвар оказался пятиэтажками в соснах. Навигатор довёл до подъезда, я остановился. Они делали то, что все делают на выходе. Она проверила сиденье, не осталось ли чего, он сунул папку под мышку, оглянулся на подлокотник и на пол.

— Вам как удобнее, через приложение? — спросил он. — Или наличными могу.

— Как вам удобнее.

Он провёл пальцем по экрану, у меня пискнуло уведомление, и сумма стояла больше, чем показывал счётчик.

— Спасибо. Хорошо доехали.

— Счастливо.

Он вышел первым, обошёл машину и открыл ей дверь, подал сумку, когда она выбралась. Я слышал их до того, как дверь закрылась.

— Димычу сегодня позвони, а то забудешь, а потом…

Дверь хлопнула, и остальное отрезало. Они пошли к подъезду, он впереди, она за ним, и у двери он придержал дверь и пропустил её, и на ходу вытащил из кармана телефон. Кому он звонил и звонил ли вообще, я не узнаю, и это, в общем, правильно.

Я выключил приём заказов. Сидеть в салоне было нельзя, в нём осталось всё, что они привезли из Подольска, и оно не выветривалось само, я это знал. Опустил стёкла с обеих сторон, достал из подстаканника бутылку и пил тёплую воду, глядя на сосны. Голова была набита, и всё, что в ней лежало, давило на глаза изнутри. Экран телефона я заблокировал, он резал глаза. Постоял так минут пять, потом ещё, пока не почувствовал, что могу вести без того, чтобы каждый поворот отдавался в висок. Между сосен прошла женщина с коляской, посмотрела на машину с открытыми окнами и на мужика, который пьёт воду и смотрит в никуда, и пошла дальше. Читать её я не стал, на сегодня лавочка была закрыта.

Тронулся и ехал медленнее, чем позволяла дорога, и думал про Толяна. Я собирался заехать к нему спокойно, посмотреть подъёмник, выпить чаю в углу, который сам нарисовал мелом, и обсудить, куда он поставит шумку. Приеду я теперь с головой, в которой любой звук будет лишним, а на площадке у нас сейчас звуков хватает.

Их я услышал от поворота. У старых боксов стоял экскаватор, ковш уже снял крышу с крайнего, и по площадке ходил гул, от которого у меня в затылке отозвалось сразу, ещё до ворот. Пыль стояла над боксами столбом, и в пыли ходил Палыч в каске, которую я на нём видел впервые. Толян стоял с планшетом у ангара. Увидел «Киа», поднял руку и пошёл ко мне, на ходу вытаскивая что-то из кармана, и по походке я видел, что доклад у него длинный.

Я заглушил мотор и посидел несколько секунд, положив руки на руль.