Глава 12

Толян говорил уже минуту, а я всё ещё пытался понять, с чего он начал. Он стоял у открытой двери «Киа», держал планшет на сгибе локтя и водил по нему пальцем, и слова у него шли по делу, как всегда. До меня они доходили с задержкой, через стенку. Что-то про посты, что-то про Крылова. Со стороны боксов ударило железом о железо, я поморщился, и удар отозвался в затылке ещё раз, уже свой. Повернул голову. Ковш экскаватора зацепил край крыши на крайнем боксе и тянул его на себя, лист кровли шёл со скрежетом, гнулся и не хотел отрываться.

— Второй пакет от Германа Аркадьевича пришёл, — говорил Толян. — Всё, что по этому этапу нужно, у нас есть, Крылов может работать. Посты я расставил так, чтобы принимать. Подъёмник стоит, как ставили, дважды переносить не будем. Старые боксы освобождаем по той очереди, что писали.

Я кивал. Лист кровли наконец сдался, ковш понёс его в сторону, и там, куда он его положил, уже лежали два таких же. Пыль над ними поднялась и повисла.

— А подъёмник? — спросил я. — Его переносить не надо?

Толян замолчал. Посмотрел на меня, потом на планшет, потом опять на меня, и я по этому взгляду понял, что вопрос уже задавался и на него уже отвечали. Он не стал повторять. Опустил планшет и кивнул в сторону ангара.

— Ген. Пойдём отсюда. Тут не поговорить.

Мы пошли через двор. Из открытых ворот ангара тянуло свежей штукатуркой, и внутри было тише, звук от экскаватора приходил сюда уже обглоданным. Толян довёл меня до угла, до того, который я сам рисовал ему мелом под чайник. Чайника ещё не было, стоял верстак и два табурета, и на верстаке лежала распечатка плана двора с карандашными пометками. Он сел на один табурет и положил распечатку передо мной.

— Давай по одному. Вот боксы, вот ангар, вот проезд. — Он ткнул карандашом. — Проезд сейчас вот такой. Экскаватор стоит здесь, мусор складываем здесь, и между ними у нас остаётся коридор. Машина проходит. Две в разъезде уже нет.

Я смотрел на план. Он был понятный, Толян рисует понятно, и я увидел коридор и понял, о чём он. Голова при этом продолжала болеть в своём ритме и мешала не смотреть, а держать увиденное дольше пяти секунд. Я потёр висок.

— Слушай. Я сегодня плохо соображаю.

Толян посмотрел на меня без удивления. Он видел меня таким не раз.

— Вижу. Тогда так. Я говорю, ты киваешь, а завтра переспросишь, если что не отложилось. Нормально?

— Нормально.

— Ну вот. — Он вернулся к плану. — Проблема у нас одна, зато всё остальное упирается в неё. Раньше клиент заезжал и бросал машину вот тут, у ворот справа, а мы уже её забирали, когда пост освободится. Сейчас там мусор, и если он бросит там, он перекроет коридор, и всё, приехали. Значит, машины надо ставить за ангаром, у бывшей мойки. А оттуда на пост её надо перегонять, и перегонять через тот же коридор, и в нём она встречается с той, которую мы с поста выгоняем.

— И кто-то стоит и ждёт.

— И кто-то стоит и ждёт. Плюс Крылов возит материал, плюс мусорка два раза в день. — Он вздохнул. — У нас теперь двор как коммуналка. Всё есть, пройти негде.

Я хотел засмеяться и не стал, смех отдал бы в голову. Толян это понял по лицу и продолжил.

— Поэтому предложение такое. Пока идёт демонтаж, принимаем меньше. По записи, очередь у ворот нам сейчас нельзя. Оля напишет в соцсетях, что работаем по записи, вежливо, без слова «ремонт». Мишка на воротах. Он у нас теперь всё равно там, машину встречает, показывает, куда ставить, и Никиту с мойки на это же поставим, когда Мишка на посту. Клиенту говорим честное время. Раньше мы за час делали, сейчас за час не сделаем, потому что машину два раза перегонять. Обещать прежнее не буду. Люди потом не прощают.

— На сколько меньше?

— Процентов на тридцать, я прикинул. Две недели, пока боксы снесём и площадку расчистим. Потом обратно.

Он замолчал и ждал. Вот это был мой вопрос, единственный, на который он не мог ответить сам. Принимать меньше означало терять, и на это соглашается владелец, начальник производства такое решать не может. Я посмотрел на план ещё раз. Коридор был один, и другого взять было неоткуда.

— Согласен. По записи. Только чтобы Оля не писала «временные неудобства», от этой фразы у людей глаз дёргается.

— Я ей скажу.

Дверь ангара приоткрылась, и в проём заглянул Палыч. В каске он выглядел человеком с другой стройки, побольше нашей. Каску, судя по всему, выдал Крылов и выдал под роспись, потому что снять её Палыч не пытался даже здесь.

— Толя. Кабель на крайний бокс я отключил сам. Электрик у Крылова до обеда, а ковш ждать не будет. — Он посмотрел на меня. — Здравствуй, Гена. Ты бледный.

— Здравствуйте, Игорь Палыч. Голова болит.

— А. — Он кивнул, как кивают на диагноз, и ушёл обратно в пыль.

Толян сложил план вдвое.

— Ну вот и всё. Остальное — моё, справлюсь. Крылов строит, Гриша с Саней в своём углу, Дима на шиномонтаже, его стройка не задевает. Серёга на посту. Подъёмник стоит и работает, я на нём с утра уже «УАЗку» поднимал.

— Хорошо, — сказал я.

И это действительно было хорошо. Я сидел на табурете в углу, который придумал под чайник, и человек напротив только что разобрал за меня двор, распределил людей, посчитал проценты и оставил мне одно решение из пяти. На старте я бы в такой ситуации вцепился в план и перепроверил каждую стрелку, потому что иначе не умел. Сейчас у меня болела голова, и это оказалось полезно. Я просто кивнул и оставил ему двор.

* * *

Остаток дня я провёл рядом с этим двором, внутрь не лез. Толян выдал мне на подпись две бумаги, я их прочёл дважды, второй раз с пониманием, и подписал. Оля прислала текст объявления, я убрал из него одно слово и вернул. Съел треугольный бутерброд из магазина у заправки, запил чаем из термоса, который стоял у Толяна в машине, и сидел в «Киа» с закрытыми окнами, пока экскаватор не ушёл на обед. Голова отпускала медленно, по сантиметру.

В телефоне я открыл облако. Проверить только доступ, без прослушивания, на прослушивание меня сегодня не хватило бы. Папка открылась. Файлы стояли на месте, все, с теми датами, что я помнил, и рядом с ними лежал pdf с подписями. Я закрыл папку и убрал телефон. Между решением у пруда и работой, которую ещё предстояло сделать, появился хотя бы один сделанный шаг, и мне его на сегодня хватило.

К пяти я понял, что могу вести. Не так, как обычно, но могу. Толян проводил меня до ворот и сказал, чтобы я завтра не приезжал раньше десяти, он всё равно будет с Крыловым.

Дорога домой прошла быстро. У КПП Тимур поднял руку. Ворота я открыл с пульта, въехал, заглушил мотор, и Барон вышел из-за дома ещё до того, как я открыл дверь.

Он подошёл, ткнулся носом в ладонь, и всё, что я вёз в себе из Протвино погасло. Ржавчина, серое, железо во рту, всё, что не было моим. Осталась только голова, и она болела дальше, у неё была своя инерция, к интерфейсу не привязанная. Я постоял, положив руку ему на загривок, и он стоял, не двигаясь.

Из дома, через открытую террасную дверь, шёл звук. Нож по доске. Я пошёл на него.

* * *

Лера стояла у стойки спиной ко мне и резала огурец. Рядом лежали порезанные помидоры, половина луковицы, бутылка масла и пучок укропа в стакане с водой. Она была в домашнем, волосы собраны на затылке, и не обернулась, когда я вошёл, видать не услышала.

Я подошёл сзади и обнял. Руки под её локти, чтобы не мешать ножу. Она не остановилась, дорезала огурец до конца, и только тогда чуть откинулась назад, ко мне. Я поцеловал её в шею, под самое ухо и она улыбнулась,.

— Ты рискуешь остаться без ужина, — сказала она.

— Я готов на риск.

Она положила нож. Повернулась в моих руках, посмотрела снизу вверх, обняла за шею, и поцелуй получился длинный. Такой, после которого уже не помнишь, что говорил до этого. Когда мы оторвались, она посмотрела на меня ещё раз, ближе, и провела пальцем мне по виску.

— Мой руки и режь лук. Я его не люблю резать, а ты в прошлый раз сказал, что у тебя рецепторы отбитые.

Лук я порезал. Она заправила салат маслом и выжала лимон, я достал из холодильника вчерашние котлеты и поставил разогреваться. Ужин собрался за десять минут, вдвоём, без обсуждения, кто что делает. Барон лежал под столом и держал нос по направлению к котлетам.

Сели. Она ела и рассказывала про Галину Петровну, у той нашёлся какой-то новый повод для слова «нецелесообразно», и я слушал, и мне было хорошо в этой кухне так, как редко бывало где-то ещё. Потом я вспомнил. Не знаю, почему именно сейчас, наверное, из-за огурцов в салате.

— Я всё хотел спросить. Ты его зачем на тёрке мучила?

Она подняла глаза от тарелки.

— Кого?

— Хрен. Ты в понедельник сказала, что тёрла его и плакала.

— А. — Она засмеялась. — Так корень был один, а пакетов три. Целиком в одну банку положишь, а двум другим ничего. Я его этой стороной тёрки, где ножик, знаешь, боковой. На тонкие ломтики. И по всем банкам разложила.

— Ломтиками.

— Ломтиками. Тонкими, как чипсы.

Я это себе представил, хрен чипсами, и подумал про площадь. Тонкий ломтик отдаёт в рассол больше, чем целый кусок, потому что у него больше поверхности, и рассол получает от одного корня столько же, сколько от трёх.

— Площадь соприкосновения, — сказал я. — Чем тоньше, тем больше отдаёт. Химия, седьмой класс.

— Я это в соцсетях увидела. Там женщина показывала. — Она посмотрела на меня серьёзно. — Ген. Бабушке не рассказывай. Она сказала «корнем», а я ломтиками.

— Не расскажу.

— Обещаешь?

— Обещаю, — я засмеялся.

Она фыркнула и вернулась к салату. Барон под столом вздохнул, ему котлета так и не досталась. Мы сидели на кухне, у нас было общее маленькое дело, о котором нельзя рассказывать в Дубках. Вчера я сидел напротив неё и ждал вердикта. Сегодня она попросила молчать про хрен, и в этом было больше, чем в любом вердикте.

Вечером, уже когда убирали со стола, она вдруг сказала:

— А калитка не скрипит.

— Смазал.

— Ага, я заметила. Открыла и жду, а она молчит. Даже странно.

— Так месяц ездил с баллоном. Вот руки и дошли.

Она кивнула и больше ничего не добавила. Мелочь, но она заметила.

* * *

Среда началась с того, что Лера не встала.

Обычно она встаёт первой, я слышу душ сквозь сон, и к моему подъёму она уже внизу с кофе. В эту среду я проснулся, а она сидела на краю кровати ко мне спиной, опустив голову. Сидела и не двигалась. Потом закрыла глаза, я это видел по тому, как она чуть откинула голову назад, и посидела так ещё.

— Ты чего?

— Голова. — Она сказала это не оборачиваясь. — И слабость какая-то. Как будто ноги ватой набили.

Я сел. Барон внизу стукнул хвостом по полу, услышал голоса.

— Плохо спала?

— Наверное. Или устала. Не знаю. — Она наконец повернулась. Лицо было обычное, только бледнее, и глаза чуть уже, как у человека, которому мешает свет. — Пройдёт.

— Останься дома.

— Не могу. — Она встала, медленно, держась рукой за спинку кровати. — Мне сегодня надо одну вещь лично закрыть, там без меня не подпишут. Закрою и уеду. Раньше, чем обычно.

Спорить я не стал, с ней это бесполезно, знаю. Спросил только:

— За руль сядешь?

Она подумала. Это было хорошо, что подумала, обычно она на такой вопрос отвечает раньше, чем он дозвучал.

— Нет. Володе позвоню. Пусть приедет.

Она позвонила ему прямо из спальни, в халате, стоя у окна. Разговор был короткий. Володя сказал, что через сорок минут будет. Она положила телефон и пошла в душ.

За сорок минут уместилось многое. Я поставил чайник, сделал ей тост, она откусила пару раза и отложила. Кофе выпила. Пока она одевалась, я нашёл в аптечке градусник и принёс.

— Ген.

— Померь.

Она посмотрела на градусник, на меня, вздохнула и сунула его под мышку, продолжая застёгивать блузку одной рукой. Когда вытащила, повернула ко мне, не глядя.

— Тридцать шесть и семь.

— Ну и хорошо.

— Я же сказала, пройдёт.

Я забрал градусник и не стал говорить, что бывает по-разному. Она это знает без меня. Лера еще собралась и посмотрела на меня.

— Не смотри так. Я не стеклянная.

— Позвони, если станет хуже. Сразу. Не после того, как подпишешь.

— Позвоню.

Барон в гостиной поднял голову на шум машины у ворот. Я вышел встречать Володю один.

* * *

Он приехал минута в минуту, на тёмной «Камри», на которой ездит всегда. Остановился у ворот, заглушил. Я видел из окна, как он сидит секунду, потом открывает дверь, выходит, оглядывает улицу, туда и обратно, по привычке и садится обратно. Ему, видимо, не понравилось стоять носом внутрь. Он решил развернуться сразу, чтобы потом выезжать передом.

Мотор завёлся не сразу. Стартер щёлкнул, один раз, вхолостую, и только со второго раза схватил. Володя сдал назад, вывернул, встал у ворот уже правильно и снова заглушил.

Я к тому времени вышел за калитку. До Барона отсюда было далеко и интерфейс включился, как только я оказался у машины. Людей я читать не собирался. Но над капотом «Камри», у левого крыла, светилось чуть красным. Я отчетливо понимал, что что-то с аккумулятором.

— Доброе утро, — сказал я. — Она у вас всегда со второго раза?

Володя вышел, пожал руку.

— Не всегда. Но бывает. Заезжал на сервис, смотрели стартер, смотрели проводку к нему, ничего не нашли. Чек раз выскочил, я записал, через день сам погас. — Он посмотрел на капот. — И стучит что-то на кочках. Негромко. Ходовую всю прощупали, там чисто.

— Можно?

Он кивнул. Я упёрся руками в крыло и качнул машину, раз, другой. Подвеска отработала мягко, стука не было, или был, но такой, что не услышишь. Кросное никуда не делось.

— Откройте капот.

Володя потянул рычаг, я поднял крышку, поставил на упор. Аккумулятор стоял слева, на своей площадке, с прижимной планкой поверху. Я взялся за него обеими руками и подвинул. Он пошёл. Не сильно, на сантиметр, но пошёл, и планка пошла вместе с ним, потому что на одной шпильке гайка держалась, а на второй была накручена на два витка, не больше.

— Вот вам стук, — сказал я. — Он на кочке ездит по площадке туда-сюда.

Володя наклонился, посмотрел, взялся сам и подвинул. Аккумулятор подвинулся. Он ничего не сказал, только выдохнул через нос.

— Аккумулятор недавно меняли?

— Месяц назад. На том же сервисе. — Он помолчал. — Значит, они и не затянули.

— Похоже. — Я посмотрел на провода. — Опасно тут другое. Он ездит и тянет за собой проводку. Провод у него толстый, но он не резиновый. Дёргает, дёргает, где-нибудь протрёт, и коснётся массы. А это плюс. Замкнёт.

Плюсовой провод шёл от клеммы вдоль планки и там, где он ложился на её край, я его отогнул пальцем. Изоляция в этом месте была потёрта. Не насквозь, до меди не дошло, но белесая полоса на чёрной оплётке была видна, и я показал её Володе. Он посмотрел и снова выдохнул, на этот раз громче. Красный колпачок на плюсовой клемме был на месте, я его снял, проверил клемму, поставил обратно. Корпус аккумулятора цел, площадка цела. Только гайка на два витка и потёртый провод.

Я сходил к «Киа», принёс ключ и изоленту, перчатки надел ещё у багажника. Планку выставил по площадке, накрутил гайку на вторую шпильку, проверил, что первая не перекошена, и потянул обе по очереди, пока планка не легла плотно и аккумулятор не перестал шевелиться под рукой. Тянул с усилием, но не до хруста, у этих шпилек своя мера, пережмёшь и сорвёшь. Провод в потёртом месте обмотал изолентой, три слоя, и отвёл его от края планки, чтобы не тёрся дальше.

— Проверьте.

Володя взялся за аккумулятор и качнул. Аккумулятор стоял. Он качнул сильнее, и тот не сдвинулся. Он выпрямился и посмотрел на меня.

Я опустил капот, придавил до щелчка. Краснота исчезла. Володя сел в машину, повернул ключ, и мотор взял с первого раза. Он оставил его работать и вышел, потому что из калитки вышла Лера.

Она подошла, посмотрела на мои руки в перчатках, потом на Володю.

— Что случилось?

— Аккумулятор болтался, — сказал Володя. — Геннадий закрепил.

Она посмотрела на меня ещё раз. Потом села на заднее сиденье, я закрыл за ней дверь, Володя, кивнул мне и сел за руль. «Камри» тронулась мягко, и я стоял у калитки, пока она не свернула за угол.

* * *

Бабушке я позвонил сразу, как вернулся во двор. Она взяла на третьем гудке, и по голосу я услышал, что она на ногах, на улице, судя по звуку.

— Максимушка. Ты чего с утра?

— Как ты? Давление мерила?

— Мерила, мерила. Сто тридцать пять. Соломатина сказала ниже не гнать, и я не гоню. Таблетки пью, все три, по бумажке. Ты про меня не думай, я тут как на курорте, только без моря.

— В огород не лезь.

— Не лезу. Сижу на лавке и смотрю, как он зарастает. Маркиз рядом сидит, тоже смотрит. Он, кстати, дуться перестал. Вчера ещё ходил, хвост трубой, мимо меня, как мимо забора. А сегодня утром пришёл и лёг на мою подушку. Мордой в мою сторону. Значит, простил.

Я представил кота на её подушке, мордой к ней, и подумал, что у Маркиза сроки прощения короче, чем у людей, два дня, и всё. Бабушка помолчала и спросила то, что не могла не спросить.

— А Лера как?

Я ответил раньше, чем подумал.

— У нас пока дружественный нейтралитет.

В трубке стало тихо. Дружественный нейтралитет. Так говорят про страны. Женщина, которая вчера попросила не рассказывать бабушке про хрен, под это слово не подходила.

— Максимушка, — сказала бабушка. — Ты со мной не как с газетой. Ты по-русски.

— По-русски так. Дома всё хорошо. Мы вместе. Она думает. Приняла, по-моему, а верит ли, я не знаю.

— Ну так пусть думает. Ты ей время-то дай.

Это она мне уже говорила, на лавке, в понедельник. Слова были те же, изменился тот, кто их слушал. В понедельник я слушал совет и понимал, что следовать ему не умею, что буду каждый вечер входить в дом и ждать вердикта. Вчера я вошёл, обнял её у стойки, порезал лук, и вердикта не ждал.

— Дам, — сказал я. — Она сегодня, кстати, неважно себя чувствует. Голова, слабость. Уехала на работу, но с водителем.

— Ну и правильно, что с водителем. — Бабушка не встревожилась, я это слышал. — Ты ей вечером малины завари. Или липы, у тебя там липа есть? Лишним не будет. Вон у нас через три дома соседка простудилась, лежит у печи, не встаёт. И привет от меня передавай. Жду когда приедете.

— Передам.

— И сам не носись. У тебя голос усталый.

— Не буду.

Мы попрощались. Я стоял посреди двора с телефоном в руке и думал, что липы у нас нет. Есть малина, значит, будет малина.

* * *

День я потратил на то, что можно было сделать не выходя за ворота. Толян позвонил один раз, коротко, ему нужно было подтверждение по одной бумаге, я подтвердил. Крылов строил, экскаватор грыз боксы, и всё, что должно было идти без меня, шло.

Доски у вольера так и лежали, три штуки, в стороне у забора, где мы их бросили после сборки. Я взял одну, примерил к щели между стойкой и забором, там, где сидел ёж. Доска подошла по длине, я её прикрутил к стойке на два самореза, и щели не стало. Барон подошёл, обнюхал доску, обнюхал место, где раньше была щель, и посмотрел на меня с укором, я лишил его единственного развлечения. Я развёл руками. Ёж где-нибудь себе другую щель найдёт, за забором их полно.

После обеда пришло сообщение. Одно, короткое: «Закрыла. Скоро поеду домой. Володя везёт». Я прочитал два раза. Ничего страшного в нём не было, и в том, как оно написано, тоже. Просто устала. Приедет, ляжет, я заварю малину, и завтра будет легче, так это обычно и бывает.

Я достал малину из холодильника и открыл банку.

Потом мы вышли с Бароном во двор и ждали. Я сидел на ступеньке террасы, он лежал рядом, и мы оба смотрели на ворота. Посёлок жил своим вечером, у кого-то за забором заработала газонокосилка и замолчала, где-то хлопнула дверь машины. Барон поднял голову раньше меня. Ухо повернулось к улице, и через секунду я тоже услышал. Знакомый мотор подошёл к воротам и встал.