Глава 18

В четверг Лера собиралась в офис на целый день, и собиралась так, будто выходила туда впервые. В среду она ездила на полдня и вернулась к трём, серая, с пакетом документов, которые Маша полторы недели складывала ей в стопку, и легла на диван прямо в блузке. В четверг блузка была другая, и туфли стояли у двери с вечера.

— Ты куда такой? — спросила она.

Я стоял на кухне в пиджаке. Пиджак я купил вчера ради того, чтобы меня в нём не запомнили.

— В Ступино, к отцу. У него на заводе приёмка.

— А ты там кто?

— Помощник. Сижу с краю стола и записываю.

Она посмотрела на меня, потом на пиджак, потом опять на меня, и уголок рта у неё поехал вверх.

— Ты. С краю. — Она поставила чашку. — Я полгода смотрю, как ты сидишь с краю. У меня в офисе сидел с краю. У Алишера сидел с краю, при моей маме сидел с краю. И каждый раз к концу вечера почему-то выходило, что все смотрят на тебя.

— Сегодня не выйдет. Я пиджак специально подбирал.

— Ага, пиджак, — согласилась она. — Пиджак хороший, в нём тебя никто не заметит. Лицо только куда деть.

Кофе она допила стоя. Это была первая полная чашка без градусника рядом, и я поймал себя на том, что смотрю на неё так же, как всю прошлую неделю смотрел на градусник. Она поймала этот взгляд и подняла бровь.

— Ген. Я здорова.

— Я вижу.

— Вот и не смотри так. — Она взяла сумку. — Вечером расскажешь, как это, с краю?

— Если будет что рассказывать.

Она задержалась в дверях на секунду дольше, чем нужно, чтобы надеть туфли. Этот ответ она от меня уже слышала, не раз за полгода, и почти в том же порядке слов, и я увидел по её лицу, что она его узнала и отложила куда-то, где у неё лежат такие вещи. Спорить не стала. Помахала от двери и ушла к машине.

Барон проводил её и вернулся ко мне, и мы с ним постояли, пока ворота не закрылись. Я достал телефон и открыл вчерашнее сообщение от Жилина ещё раз, хотя видел его уже трижды. Фотография, снятая вечером, при низком солнце: бабушкин двор, вдоль улицы столбы, серые, ровные, через два с половиной метра, и тени от них лежат на траве, как зубья от расчёски. На крыльце в углу кадра бабушка, руки на животе. Подписи снова не было. Бабушка позвонила сама, в девять, и сказала, что столбы стоят, как зубы у молодого, и что ночь она спала спокойно. Про Витю она говорила так, что я понял: с забором она смирилась, а с Витей Жилиным подружилась.

В среду вечером я отправил Захарову ответ. Ройтман прислал его днём, четыре строчки, я их прочитал три раза, не нашёл ни одного лишнего слова и переслал со своего телефона, как он велел. Захаров ответил через час: «Принято». Одно слово, и я понимал, что за этим словом он будет ждать следующего, и что следующее ему теперь напишет не таксист, а адвокат таксиста, и что это его устраивает больше, чем меня.

До Ступина было полтора часа.

* * *

Переговорная у завода была казённая, из тех, где стол длиннее, чем нужно, а стулья тяжелее, чем нужно, и на стене висит план цеха, который никто не обновлял с прошлого директора. Нас было четверо. Отец во главе, я рядом с ним, с папкой и ручкой, представитель завода напротив, заместитель по производству по фамилии Костин, лет пятидесяти, с руками человека, который в цех ходит сам, и Андрей от «ВентИнвеста», в костюме получше моего, с ноутбуком и с улыбкой, которую он надел вместе с костюмом.

У Костина фон был серый, ровный, усталый, и во рту от него стояла остывшая столовская еда. Ему нужно было подписать и уйти обедать, и всё, что он думал про этот акт, умещалось в одно слово: скорее. У Андрея фон был гладкий, светлый, приятный на вид, как хорошо отполированный капот, и таким он был ровно до той минуты, когда он положил перед отцом акт и сказал, что дата стоит по графику.

По капоту прошла лимонная рябь. Мелкая, частая, и во рту у меня запахло жжёной резиной.

Отец взял акт и прочитал. Я смотрел на дату через его плечо. Дата стояла та, что была в первом графике, до дополнения, и по этой дате «РомТех» опоздал на девятнадцать дней. Один лист, одна цифра, и никакого обмана в ней не было, потому что в первом графике эта дата действительно стояла, и любой, кто не читал дополнения, подписал бы её не глядя. Подпиши отец здесь, и первый этап был бы принят с просрочкой, и просрочка легла бы в папку к Орлову как первый камень под то, что он собирался подстроить.

У отца поперёк фона легла ржаво-бурая полоса, плотная, как ремень генератора, перетянутый сверх нормы, и железо во рту у меня сменило резину. Я набрал воздуха. У меня в голове уже стояла фраза, я её сложил ещё в машине, на случай, если дата окажется той, и фраза была хорошая, из прошлой жизни, где я такие фразы говорил по три в день и каждая из них заканчивалась тем, что человек напротив забирал свою бумагу обратно.

Сказать я её не успел.

— Андрей, — сказал отец. — А где тут учтена встречная поставка?

Андрей улыбнулся шире.

— Дмитрий Андреевич, это график. По нему работаем.

— По графику опоры должны были прийти к нам восьмого. Пришли двадцать седьмого. — Отец не повышал голоса. Он открыл свою папку, обычную, картонную, и стал выкладывать из неё листы, один за другим, и каждый лист клал перед Андреем, а не перед собой. — Вот письмо от завода, что опоры задерживаются. Вот наше письмо, что мы это приняли к сведению и ждём. Вот накладная, дата поступления. Вот дополнение к договору, подписанное в июне, о встречных сроках. Пункт три. Срок подрядчика сдвигается на число дней задержки встречной поставки заказчика. Девятнадцать дней. Сегодня мы в сроке. С запасом в два дня.

Костин посмотрел на накладную и кивнул. Ему было всё равно, чья дата, ему нужна была подпись, и накладная была его же, заводская, с его же печатью.

— У оператора свой учёт, — сказал Андрей. — Я предлагаю не задерживать. Подписываем сейчас, а дату уточним отдельным протоколом, у нас это обычная практика.

— Учёт меняйте у себя в бухгалтерии, — сказал отец. — Под чужой просрочкой я не распишусь. Дату ставим по дополнению, и тогда я подписываю хоть сейчас.

Лимонная рябь у Андрея пошла гуще. Он посмотрел на меня. Я записывал. Я и правда записывал, слово в слово, потому что помощник Романова именно это и должен был делать, и это единственное, что я в этой комнате делал. Фраза, которую я приготовил в машине, так и осталась во мне, и я поймал себя на том, что мне её не жалко.

Я сидел с ручкой и понимал, что подсказывать отцу следующую реплику не нужно. Он выкладывал бумаги в том порядке, в каком я бы выкладывал сам, и говорил то, что я бы сказал, только короче и без той интонации, которую я в прошлой жизни считал обязательной. Тридцать лет он делал фильтры, и тридцать лет ему приходили такие акты, и он их читал, и не подписывал, и никто ему не помогал. Мне нужно было не перебивать, и это оказалось труднее, чем я думал.

Андрей встал.

— Я на минуту. Согласую.

Он вышел с телефоном в руке, и дверь за ним закрылась мягко, на доводчике.

* * *

Орлов слушал стоя, у окна своего кабинета в Подольске, и смотрел на двор, где под навесом мыли чёрный «Лексус». Андрей говорил быстро, как говорят люди, которым надо успеть до того, как их перебьют.

— Дополнение действующее. Подписано в июне, у них экземпляр с печатью завода. Костин на их стороне, ему всё равно, лишь бы подписать. Романов не уступает. Помощник молчит, записывает.

— Молчит, — повторил Орлов.

— Молчит.

Орлов помолчал сам. Внизу мойщик обошёл машину и стал протирать зеркало.

— Дополнение не трогать. Оно подписано, значит, оно есть. Переписывать подписанное я никогда не буду и тебе не дам. — Он говорил ровно, без нажима, как читают инструкцию. — Тогда качество. Всё, по списку. Комплектность, испытания, протоколы, каждый узел. Пусть проходят. Не пройдут — и не надо ничего переписывать.

— А если пройдут?

— Значит, пройдут, — сказал Орлов и отключился.

Он постоял ещё у окна. Мойщик закончил с зеркалом и перешёл на второе. Орлов смотрел на него и думал не про Ступино.

* * *

Приёмка растянулась на день.

Андрей вернулся с другим лицом, деловым, и сказал, что оператор просит провести полную проверку по перечню, раз уж все собрались. Костин вздохнул так, что стало понятно, где он собирался обедать и во сколько. Отец кивнул. Он к этому был готов, я это видел по тому, как он положил папку на стол и подвинул ближе к себе, и по тому, что ржавая полоса у него не стала шире.

Шли по списку. Комплектность, по накладным, по позициям, штука к штуке, и Андрей попросил пересчитать крепёж, потому что в накладной стояло четыреста восемьдесят, а в перечне оператора четыреста семьдесят шесть. Отцовский бригадир, седой мужик в очках на верёвочке, молча принёс коробку, высыпал на стол и считал вслух, по десять, и Андрей стоял над ним и считал вместе с ним, губами, и на четырёхстах восьмидесяти бригадир поднял голову и сказал: «Четыре запасных, я всегда кладу». Костин в этот момент посмотрел на часы. Потом протоколы испытаний, отцовские, с подписями его людей, и Андрей просил показать оборудование, на котором испытывали, и отец показывал, и показывал так, будто этот вопрос ему задают каждый день, что, наверное, было правдой. Документы на материалы. Сертификаты, каждый с номером, и Андрей сверял номера с телефоном, и все они сходились, потому что отец не из тех, у кого не сходятся номера. Немецкий шеф-инженер, которого по первому графику ждали к приёмке и который должен был её сорвать одним своим отсутствием, по дополнению переносился на второй этап, и Андрей про него даже не спросил. Потом пошли в цех, потому что бумагами это было уже не закрыть, и Андрей это понимал не хуже меня.

Линия стояла вдоль цеха, метров сорок, на шести опорах. Опоры были заводские, те самые, что пришли на девятнадцать дней позже, встречная поставка, серые сварные рамы, на которых крепились секции. Костин шёл впереди, Андрей за ним с планшетом, отец рядом со мной, а я смотрел.

Не так, как смотрят на линию. Так, как смотрю я, когда рядом нет Барона и есть время. Это не то, что видишь глазами. Глазами видишь железо, краску, болты, и всё это ровно, и всё это принято. То, что вижу я, лежит поверх этого, тонким слоем, и чтобы его увидеть, надо перестать смотреть на что-то одно и смотреть на всё сразу, расфокусированно, как смотрят на дорогу ночью, когда ищешь не знак, а движение.

Первые четыре опоры молчали. Пятая тоже. У шестой, левой, у самого кронштейна, где рама крепилась к секции, светилось чуть красным. Не ярко. Так, как светится в темноте цифра на часах, если не смотреть на неё прямо.

Я остановился. Отец прошёл шаг и обернулся.

— Дмитрий Андреевич, — сказал я, потому что при Андрее я говорил ему только так. — Можно инженера попросить посмотреть кронштейн на шестой? Левый.

Отец посмотрел на меня, потом на кронштейн, потом на меня ещё раз. Он ничего не спросил. Он подозвал заводского инженера, молодого, в синей спецовке, и тот присел у кронштейна с фонариком.

— Что смотрим?

— Крепление. Сварной шов, где ухо приварено.

Инженер посветил, провёл пальцем, посветил ещё раз под другим углом и замолчал. Потом достал из кармана лупу, обычную, складную, какие носят все, кто работает с металлом, и посмотрел через неё.

— Трещина, — сказал он. — Волосяная. По зоне шва. — Он поднял голову. — Это не наша сварка. Это рама пришла такой. Или при транспортировке.

Костин подошёл и посмотрел сам. Потом Андрей. Андрей смотрел долго, и по капоту у него шла уже не лимонная рябь, а что-то бурое и раздражённое, как у человека, который принёс на экзамен шпаргалку, а спрашивают по другому билету. Кронштейн был заводской. Рама была заводская. Встречная поставка заказчика, та самая, из-за которой сдвинулся график, и трещина на ней была дефектом поставки заказчика, и в акт она уходила именно так, и линия под названием «качество» закрывалась раньше, чем Андрей успел бы её развернуть.

— Заменим раму, — сказал Костин. — За наш счёт, это наше. Подрядчик тут ни при чём.

— Ни при чём, — согласился отец.

Над бровью у меня к этому времени уже стояло давление. Знакомое, двустороннее, из тех, что к вечеру становится головой целиком.

Мы шли к переговорной через двор, мимо склада, где на поддонах лежали такие же рамы, и я думал о том, что в прошлой жизни на приёмку первого этапа я не поехал бы. У меня для этого были люди, и люди были хорошие, я им платил столько, чтобы они видели трещины без всякого дара, и они видели. Мне бы позвонили вечером и сказали: подписали, дефект заказчика, замена за их счёт. Я бы сказал «хорошо» и забыл через минуту. Сейчас я шёл по двору завода в Ступине в пиджаке из магазина у метро, с головой, которая начинала болеть, и трещину на раме нашёл сам, потому что больше её найти было некому, и завтра бы она не нашлась вовсе, а нашлась бы через год, под нагрузкой, вместе с секцией, и тогда это был бы дефект подрядчика, потому что рама к тому времени стала бы частью линии. Я это понимал, и понимал, что отец этого не знает и не узнает, и что мне это ничего не стоило, кроме головы. Голову я был готов отдавать. За полгода я научился считать её расходным материалом, как перчатки на мойке. Меня беспокоило другое: сколько ещё таких трещин лежит там, куда я не поеду, потому что не могу быть на каждом заводе, и кто их найдёт.

Отец не спросил меня, откуда я узнал. Ни в цеху, ни потом.

* * *

Акт подписали в пятом часу. Дата стояла по дополнению. Дефект рамы записали отдельным пунктом, с заменой за счёт завода. Костин подписал первым и наконец-то ушёл обедать, и я его понимал. Андрей подписал последним и на прощание пожал отцу руку так, как пожимают, когда выиграли не вы, и сказал, что документы уйдут в оператор сегодня.

Я сфотографировал акт и дополнение и отправил Ройтману ещё из переговорной. Он позвонил через десять минут, когда мы уже сидели в отцовской «Камри» на заводской парковке.

— Получил, — сказал он. — Дата верная. Дефект записан так, как надо, с указанием стороны. Историю согласования вы сохранили?

— Все письма, накладная, дополнение. У Дмитрия Андреевича в папке.

— Пусть будет и у меня. Не сегодня, но на неделе. — Он помолчал. — Геннадий, в декабре спрашивать будут не результат. Спрашивать будут, как вы к нему пришли, шаг за шагом, и одного акта окажется мало. Каждое письмо, которое сегодня лежит у вашего отца в папке, в декабре будет стоить дороже акта.

— Понял.

— И раз уж вы позвонили. Дмитрий Андреевич спрашивал меня про досрочный расчёт. Прочитаю пункт, чтобы вы оба слышали одно и то же.

Я включил громкую связь. Отец сидел за рулём и не заводил, слушал.

— Досрочный возврат займа допускается после первого года, с уведомлением за тридцать дней, без премии заимодавцу. Всё. Никаких скрытых условий там нет, я проверял дважды. Вопрос не в пункте, вопрос в ста двадцати миллионах, которых у вас нет.

— Нет, — сказал отец.

— Тогда пункт пока лежит. Хорошего вечера.

Отец первые минуты молчал. Часы у него на руке, те самые «Командирские» с потёртым ремешком, показывали без десяти пять, и я подумал, что за всё время, что я его знаю, он ни разу не посмотрел на них при мне. Он их носит не для времени.

— Восемь, — сказал он.

— Что восемь?

— Пунктов. Я их считаю каждый вечер, как деньги в кассе. — Он поднял палец, не отпуская руль. — Срок по контракту или раньше. Приёмка с первого предъявления, сегодня, считай, есть, рама не наша, слава богу. Гарантийный квартал без претензий заказчика. — Ещё палец. — Маржа оператора не ниже двенадцати. Без штрафных санкций. Без исков третьих лиц полгода после сдачи. И ещё два, про отчётность, в том же духе. — Он опустил пальцы. — Сойдутся все восемь — у него право на семьдесят пять процентов завода. Не сойдётся хоть один — не получает ничего. А у меня маржа с гарантийным резервом одиннадцать и восемь. Резерв честный, ты сам говорил, гарантия три года.

— Ты их наизусть знаешь.

— Я их наизусть знаю с июня. — Он слегка улыбнулся. — И я тебе скажу, что мне не нравится. Мне не нравится, что заём под пять процентов, доля Орлова в операторе и его право на завод лежат в трёх разных бумагах, и каждая сама по себе честная. Сегодня мы выиграли акт. Подпиши я просрочку по своей вине, у него был бы рычаг, которого по займу у него нет. Акт ни одну из трёх бумаг не трогает. Мы просто не дали ему первый камень.

— Так и есть.

— Я это понимаю. Я тридцать лет договоры читаю. — Он помолчал. — Я к тому, что радоваться рано, а ты сегодня радовался. Я видел.

Я радовался. Он это видел, и от этого мне стало не по себе, потому что я привык, что вижу я, а меня не видят.

Отец смотрел через лобовое на заводские ворота и не поворачивался ко мне.

— Гена. Я тебя весной спросил. Ты не ответил.

Я знал, о чём он.

— Спросил.

— Спрошу ещё раз. Мы его кинем?