Глава 22

Ройтман позвонил в начале первого.

— Докладываю, Геннадий, второй раз за неделю и мне это начинает нравиться. С Зинаидой Павловной я говорил. Сначала она попросила подождать, пока найдёт тетрадку, чтобы записать, что я звонил и в котором часу. Я ждал. В трубке было слышно, как выдвигается ящик, как она перекладывает что-то на столе, и полторы минуты я стоял у окна с готовой фразой, которую сложил ещё утром. Офис вашего внука сообщает, что он на связи, и мы от вашего имени спросим, как они это проверяют. Слово в слово, так думал. — Он помолчал. — И не сказал.

— Почему?

— Не знаю. Тридцать лет я говорю доверителю правду в первый день, потому что на второй она дороже, и в девять утра был уверен, что скажу. А пока она искала тетрадку, я эту фразу услышал со стороны, как её услышит женщина, которая в пятницу при нотариусе сверяла моё отчество со своей тетрадкой. Про внука на связи она бы записала тоже, тем же карандашом, под моим отчеством. К вечеру у неё на лавке сидели бы соседки, а к калитке, глядишь, подошёл бы кто-нибудь и поинтереснее соседок. Назовите это наитием, другого слова у меня нет.

— Что вы ей сказали?

— Что у внука есть контора, которая хранит его бумаги, и что теперь, когда у неё есть представитель, она вправе спросить у этой конторы, как бумаги хранятся и что приходит на его имя. Всё правда, Геннадий, я ей не соврал ни в одном слове, я только не сказал остальных. Она выслушала и спросила, будет ли в запросе написано, что она против. Я говорю: против чего, Зинаида Павловна? «Против того, что они там его бумаги держат, а меня не спрашивают». Я объяснил, что в запросах так не пишут, там задают вопросы. «Тогда напишите, что я сомневаюсь, что у них там сложено как положено». Я говорю: это и есть вопросы, только в юридической форме. Она подумала и сказала: «Ну, если в юридической, тогда пусть. Только чтобы по порядку у них лежало, у меня в папке по порядку». За тридцать лет практики меня впервые так вежливо поправили по стилю. Потом она ещё двадцать минут выясняла, ел ли я сегодня.

Он перевёл дух и продолжил.

— Запрос ушёл в личный офис от её имени, через меня как представителя. Что именно получено и в каком виде. Как проверяется авторство, кем и по какому регламенту, сохранены ли журналы канала с ноября и готов ли офис показать их представителю родственника. Отвечать им придётся, хотя бы затем, чтобы потом не объяснять суду, почему промолчали. По срокам могут тянуть, и будут. — Смех из голоса у него ушёл. — А теперь скажите мне, Геннадий. Я же правильно сделал? Чтобы её зря не беспокоить.

Он спросил негромко и стал ждать, и кресло у него за это время не скрипнуло ни разу. Через телефон я не вижу ничего, для этого мне нужен человек напротив, но тридцать лет практики слышно и без цвета. Вопрос он положил передо мной так, как кладут на стол в переговорной чужой ключ и смотрят, потянешься ли. Клиенту по Дроздову, таксисту, который привёл адвоката к посторонней старухе, полагалось ответить «вам виднее».

— Правильно.

— Так и запишем.

— А бумага?

— Про бумагу в папке в запросе ни слова, если вы про это. Бумага лежит, где лежала, и протокол при ней. Никто с той стороны про неё пока не вспомнил вслух, и первым напоминать я не собираюсь.

— Понял.

— А теперь вопрос не для запроса, для вас. — Он помолчал. — Вы, когда читали, чего хотели: чтобы это оказался он или чтобы не оказался?

Я смотрел на воду и ответил не сразу.

— Я хотел, чтобы Зинаиду Павловну не беспокоили.

— Это ответ на другой вопрос. На мой предыдущий, пожалуй. Но для сегодняшнего дня его хватит. До вечера. Если увидите что-то новое раньше меня, звоните, я не обижусь.

* * *

Захаров написал через полчаса, без звонка, и для Захарова это было длинно. «Видел. Живой он или нет, подписи под соглашением не оживают и не умирают. Проверка идёт. Не тяните».

Я прочитал дважды. У Захарова всё стояло на своих местах: бумага, подписи под ней, срок проверки. Кто там жив, его касалось ровно настолько, насколько это меняло подписи, а подписей это не меняло. Я ему за это был благодарен и не стал отвечать, отвечать там было нечему.

Голова к этому времени уже гудела, и я закрыл глаза и посидел с закрытыми, слушая воду.

* * *

В «Диагност» я вернулся к трём. Миксера у ворот не было, и барабан больше не крутился, и от этого площадка казалась пустой, хотя на ней стояло человек десять.

Дальний угол был залит. Серый и влажный, до верхнего края щита, и Палыч стоял над ним смотрел, потом отходил на шаг и смотрел ещё раз. Крыловские добили четвёртую сторону и теперь сидели на щитах, курили. Толян вышел из ангара.

— Половину слил, дальше не успевал, я сказал везти обратно, за это заплатим. Диспетчеру я дозвонился, диспетчер сказал «разберёмся», разбираться, конечно, не будет. Второй миксер поставил на завтра на восемь, чтобы уж наверняка, к восьми Крылов теперь будет тут с шести, я ему объяснил. — Он посмотрел на меня. — Всё нормально?

— Нормально. Спасибо, что разрулил.

— Так а ты для чего меня начальником производства писал? — Он улыбнулся.

Палыч отошёл от угла и показал мне большой палец, мол всё в норме. Я кивнул. На залитый угол смотреть было спокойно, он уже стоял и будет стоять, и ему всё равно, кто там у кого что получил по какому каналу.

Телефон в кармане дёрнулся. Лера.

Ссылка и под ней ничего, ни слова. Я открыл. Агрегатор, из тех, что переписывают чужие новости за десять минут, заголовок крупно: «Викторов жив? Личный офис исчезнувшего миллиардера сообщил о контакте по служебному каналу». Ниже пересказ тех же восьми строк, только длиннее в четыре раза, и фотография, та же, что Лера в четверг показывала мне на своём телефоне: смокинг, и рядом Марго.

Я написал сразу, не садясь в машину: «Видел. Еду домой». Отправил, посмотрел на отправленное. Она прочитала через секунду, ответа не было.

Толяну я сказал, что завтра буду к восьми, к миксеру. Он кивнул и не спросил, куда я среди дня уезжаю, и я это тоже записал ему в плюс.

* * *

Лерина машина уже стояла во дворе, когда я въехал. Она, видать, ушла с работы среди дня, и когда именно, я не знал.

Барон вышел встречать до калитки и всё погасло, как выдернули вилку. Подставил голову под руку, пошёл рядом. Я вошёл в дом, снял ботинки, Барон лёг в прихожей поперёк прохода, как ложится, когда считает, что все уже дома и выходить никому не нужно.

Лера сидела на кухне за столом. Она так и не переоделась из рабочей блузки, ноутбук стоял закрытый, и чайник был холодный. Она сидела и смотрела на дверь, в которую я вошёл, и телефон лежал у неё под ладонью, экраном вниз.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Она подняла телефон и перевернула его. Положила на стол между нами экраном вверх, и на экране стоял тот же заголовок и та же фотография, что и у меня, смокинг и Марго. Положила ровно, краем к краю стола, будто бумагу на совещании. Руку с телефона она убирать не стала, держала его ладонью сверху, за край.

— Ген, — сказала она. — Как мне после этого понимать то, что ты мне рассказал?

Стул для меня она отодвинула заранее, он стоял с моей стороны стола, повёрнутый к двери, и я его видел, но остался стоять.

Ответ у меня был. Он лежал готовый, как лежит в бардачке накладная, которую ждёшь на посту: заголовок ничего не доказывает, агрегатор переписал восемь строк офиса, в которых сказано «получено» и «проверка ведётся», а на языке таких сообщений это значит, что офис купил себе месяц и не подтвердил ничего. Я умел говорить это так, что после этого не переспрашивают. Так я закрывал вопросы на совещаниях, когда вопрос был неудобный, а честный ответ на него был длинный, и я выдавал короткий, ровно, без нажима, и люди записывали и переходили к следующему пункту повестки. Я уже набрал воздуху под этот голос.

И увидел, как она убирает руку с телефона.

Сняла ладонь с края и пододвинула чуть ближе, и телефон остался лежать между нами сам по себе, с заголовком и со смокингом, ничей. Так снимают руку с бумаги, когда поняли, что подписывать её будет некому.

Я сел.

Барон лежал в прихожей, в четырёх метрах, и мне были видны его задние лапы. Все эти месяцы я знал про неё больше, чем она говорила вслух. Лазурь или сталь, игла страха на дне, я читал её, как читают манометр, и говорил уже по показаниям. Сейчас напротив меня сидела женщина в рабочей блузке, с холодным чайником за спиной, и всё, что у меня было, это её лицо и две руки на столе, а по ним я не понимал ничего, и мне этого было мало.

— Я тебе скажу, как я это понимала до трёх часов, — сказала она столу, потом подняла глаза. — Ты мне рассказал невозможное. Как такое бывает, я не понимаю, у меня в голове не было полки, куда это положить, и я эту полку нашла. Я её искала, Ген, и не нашла. Я её сама сделала. Ты этого не знаешь, а я искала. Первую неделю после того воскресенья я ночью просыпалась и смотрела на тебя. Ты спишь на правом боку, с рукой под подушкой, я лежала рядом и думала: вот человек, я знаю, как он дышит во сне, и я не знаю, кто он. Лежу и проверяю. Как накладную на приёмке, сходится ли вес. Мне было стыдно, Ген, что я так лежу. На следующий день я купила тебе этот дурацкий сыр, который ты любишь, чтобы как-то загладить, хотя ты ничего и не знал.

Она подцепила ногтем край телефона и выровняла его обратно.

— И днём то же самое. Ты режешь хлеб, а я смотрю, как ты держишь нож. Ты считаешь в уме, и я нарочно говорю цифры вслух, чтобы посмотреть, успеешь ли раньше калькулятора. Ты договор читаешь с конца, с ответственности сторон, так читает только мой юрист. Ты ешь с ножом, таксисты не едят с ножом. Бабушка. Марго с баллоном. Я это складывала, как складывают документы к отгрузке, и всё сходилось, и от того, что сходится, мне было ещё хуже, потому что если я верю, то зачем я складываю. — Она сняла с запястья резинку для волос и стала растягивать её двумя пальцами. — И я себе сказала. Ладно. Понимать не буду. Я ему верю, потому что он мне это рассказал сам, и ему от этого было хуже, чем мне. И потому что я его люблю, и этого хватит. Я так решила, и мне стало легче, Ген. С этого самого решения.

Я смотрел на резинку. Лицо у неё стояло ровно, как стоит стрелка манометра при заглушенном моторе, и по нему я не читал ничего.

— А в три часа Маша скинула мне ссылку. Просто так, «Валерия Сергеевна, смотрите, какая история», она же ничего не знает. И я открыла. Прочитала «получено сообщение от владельца», и первое, что я подумала, я тебе скажу честно, первое было: Лера, а ты вообще проверяла? Или ты выбрала объяснение, с которым можно жить? Потому что второе объяснение я даже не рассматривала. С поставщиками я так делаю, тому, кто мне нравится, верю на слово до третьего брака. Как я ехала домой, я не помню. Помню, что на заправке стояла у кассы и не могла вспомнить, какая у меня колонка.

Резинка отлетела. Она посмотрела на неё и не стала поднимать.

— И я сижу и думаю. Если он в субботу написал откуда-то, ключом, как там пишут, то он где-то есть, живой. Тогда кто у меня на кухне режет хлеб? А если вас двое? Я же не знаю, как это устроено, ты сам не знаешь. А если это вообще так не работает, и ты мне всё это рассказал, потому что… — Она не договорила и договорила другое. — Потому что я удобная. Дом есть, женщина, которая поверит во что угодно, потому что ей очень надо, чтобы это было правдой. Я это подумала, Ген. Про тебя. Весь этот час тут сидела и думала это про тебя, и мне за это так стыдно, что я не знаю куда себя деть.

Она провела под глазом большим пальцем, один раз, и посмотрела на палец, будто там должна была остаться тушь. Туши не было. Потом договорила, глядя уже на меня:

— Если он в субботу вышел на связь, то с кем я живу?

Врать ей я не собирался, а правды у меня было две. Одну она знала с той ночи, когда я сказал «я Макс». Вторую я не рассказывал никому, даже Ройтману, и держал её так, как держат в сейфе документ, о котором знает один человек, потому что второй уже лишний.

И ещё я понимал, что бы я сейчас ни сказал, оно до неё не дойдёт. У неё внутри с трёх часов шла своя проверка, и любые мои слова легли бы в ту, которая больнее, так устроен человек, когда ему страшно. Голосом совещаний я мог закрыть вопрос. Открыть его обратно этим голосом было нельзя.

— Лер. Всё, что я тебе говорил, правда. А то, что ты увидела, я сам пока не знаю, как понимать. Ты просила время. Я тебе его даю. Обдумай всё. Я никуда не пропадаю, не ухожу навсегда. Позвонишь и я возьму трубку.

Я встал и сделал к ней два шага, и она не отпрянула. Наклонился, поцеловал коротко.

— Подумай.

Она смотрела сквозь меня.

— Барон.

Он поднял голову с лап. Посмотрел на меня, потом на Леру, потом опять на меня, как смотрят на людей, которые приезжают домой среди дня, чтобы через десять минут уехать. Встал и ждал меня у двери. Ботинки я надел в прихожей, не садясь, и дверь придержал рукой, чтобы не хлопнула.

В машине я не сразу включил зажигание. Барон устроился сзади, и я сидел с ключом в руке и смотрел на кухонное окно, за которым она так и сидела. В прошлой жизни из таких комнат я выходил победителем, и последнее слово всегда было моё, я его берёг под конец, как берегут козырь, и уходил с ним, и люди оставались сидеть. Сегодня я вышел и оставил слово ей. Пока я сам со всем этим не разберусь, крыть мне было нечем: готовый ответ про восемь строк офиса стоил ровно столько, сколько стоят восемь строк офиса. Я ушёл, чтобы не забрать у неё единственное, что у неё сейчас было, время подумать без меня. И ещё потому, что сидеть напротив неё вслепую я больше не мог, и эта часть правды нравилась мне меньше.

В «Диагност» ехать не хотелось, там четыре стены и чужие бумаги. Искать съемное жилье тоже. Я завёл машину и вывел «Киа» на трассу в сторону Тулы.

* * *

Ехали два часа, Барон спал на заднем сиденье, и всю дорогу было тихо, как в боксе после смены.

В Дубки я въехал в седьмом часу, ещё светло. Тёмно-синяя «Газель» Жилина стояла у обочины, а за ней стоял забор. Я остановился, не доезжая. Косые ламели закрыли периметр по всей улице и по левой стороне, и с дороги за ними двора не было видно, только зеленый край крыши и кусок яблони. Правый угол ещё стоял голыми лагами, и там работали все трое: младший, рыжий Денис, стоял на стремянке и ставил пластины, старший подавал снизу, а сам Жилин ходил с уровнем и смотрел. Получалось хорошо. Ламели шли ровно, по одному наклону, как жалюзи в переговорной, если их прикрыть до половины, и калитка с домофоном теперь стояла в заборе, как ей положено.

Жилин увидел меня и опустил уровень.

— Во, хозяин приехал. Ну как?

— Как — отлично! Ровно идёт.

— Так а как иначе, я по крышам тридцать лет. А приёмку у нас хозяйка делает. Вчера вышла с тетрадкой и пересчитала: на этом пролёте у вас тридцать одна, а на том тридцать две, это как понимать? Мы пересчитали, точно, шаг сбили. С утра перебирали. — Он показал уровнем на угол. — К вечеру закроем. Денис, не спи.

Барон пошёл к калитке, как к своей. Я нажал кнопку. В динамике зашуршало, потом голос:

— Кто?

— Это я.

— Ты Барона только к Маркизу не подпускай, он у меня с утра не в духе.

Замок щёлкнул. Маркиз сидел на крыльце, на верхней ступеньке, рыжий на сером дереве, и смотрел на калитку так, будто он и открыл. Барон вошёл во двор, увидел кота и сделал то, что делает всегда, когда встречает кота на чужой территории: перестал его видеть. Прошёл по дорожке мимо крыльца, глядя строго на дверной косяк, обошёл ступеньку, на которой сидел кот, по большой дуге и лёг у двери, спиной к Маркизу. Маркиз досидел на своей ступеньке, спустился, сел в метре от него и стал смотреть дальше. Барон смотрел в потолок над крыльцом. Бабушка стояла в дверях, в васильковом платке, и смотрела на обоих.

— Договорятся, — сказала она. — Заходи, милок, у меня с обеда пирожки.

* * *

Пирожки были с капустой, и она поставила их передо мной, как кладут на совещании папку, ближе к правой руке, и села напротив.

— Ну, с адвокатом мы всё сделали, — сказала она. — Доверенность я подписала, он мне каждую строчку прочитал, а одну я велела два раза. Нотариус мою бумагу описала, как лежит, с какого числа, чья подпись, и печать поставила на свою бумагу, а моя осталась в папке, где была. По порядку. — Она отхлебнула из чашки. — Нотариус хорошая женщина, только он говорил, что у неё счётчик. Какой счётчик, я не поняла, но человек четвёртый пирожок с собой берёт. Со счётчиком так не едят.

Я засмеялся, и она смотрела на меня своими глазами, довольная.

— А сегодня Аркадьевич звонил, с утра. — Она еще ближе придвинула мне тарелку. — Про порядок в бумагах у Максимкиной конторы. Я разрешила спросить. Пусть ответят, как у них там сложено, у меня в папке по порядку, а у них я не видела.

Я кивнул и взял второй пирожок, и он застрял где-то посередине. Она сидела напротив, с тетрадкой на краю стола, где отчества, и не знала, что спрашивать у конторы её адвокат стал не про папку. Я ей этого не сказал, как не сказал Ройтман, и на двоих у нас с ним теперь была одна и та же вежливая недоговорка.

— А ты чего приехал-то? — спросила она. — На ночь глядя, да с собакой. Тебе ехать два часа.

Я сказал, как есть:

— С Лерой чуть повздорили, бабуль. Образуется.

— Образуется, — сказала она сразу, как ставят печать. — Ты сам ушёл или она тебя?

— Сам.

— Ну вот. Если бы выгнала, собаку бы оставила себе, собака при доме. А так ты с собакой уехал, значит, это она тебя отпустила подумать, а не сам ты ушел. Отпускают тех, кого ждут обратно. — Она подвинула ко мне чашку. — Я твоего деда два раза так отпускала. Один раз к сестре в Алексин, второй в баню на два дня. Оба раза вернулся с гостинцем.

Она помолчала и добавила, глядя мимо меня в окно, где во дворе лежали двое, собака и кот:

— Ешь, Максимка. Я вижу, что ты с утра не ел. И Лере напиши, что ты у меня. Женщине надо знать, куда ты уехал, остальное она сама додумает, лучше, чем ты скажешь. А если не напишешь, то додумает свое. Уж поверь мне.

Я достал телефон и написал: «Я в Дубках. Барон со мной». Лера прочитала. Ответа не было, и я положил телефон экраном вниз и взял третий пирожок.

* * *

Жилины уехали в девятом часу, когда угол закрылся. Я вышел за калитку посмотреть с улицы: двора за забором не было видно, только косые серые пластины и свет над крыльцом, «выше кота». Потом вернулся и сел на лавку. Жилин поставил её правильно: сквозь ламели улица была видна вся, от «Газели», где та стояла весь день, до колонки, а с улицы на лавке не было видно никого. Барон лёг у ноги.

Ройтман позвонил без десяти девять.

— Геннадий, добрый вечер. Я коротко, у меня сегодня был длинный день, и он ещё не кончился. Днём мне позвонил человек из «Северной страховой группы». Ракитин. По вашему имени, по Геннадию Петрову. Просит встречи с вами. Добровольной, так и сказал.

— Что ему нужно?

— Не по телефону. Завтра, у меня, к одиннадцати. Приезжайте, я вам расскажу, как он это сформулировал, и мы вместе решим, что отвечать. — Он помолчал, и на этот раз кресло у него скрипнуло. — Вы где сейчас?

— В Дубках.

— Хорошо. Выспитесь и ко мне.

Он отключился. Я сидел с телефоном на колене и смотрел сквозь ламели на улицу. По ней шёл сосед с ведром, посмотрел на новый забор, на калитку со звонком, и меня на лавке не увидел. За спиной в окне бабушка убирала чашки. Барон поднял голову на звук ведра и опустил.

Я встал и пошёл в дом.