Глава 21

Миксер стоял у ворот ангара с восьми, и барабан у него крутился.

Я приехал в девять, один, Барон остался дома, Лера уехала на работу раньше меня. Воскресенье прошло тихо, я подтянул петли на калитке вольера и больше ничего не делал, и голова за два дня отпустила почти до нормы. Площадка на месте крайнего бокса была видна от шоссе: колышки, шнур, стопка досок, щиты опалубки по трём сторонам, а четвёртую сторону Крыловские добивали при мне. Двое держали щит, третий загонял распорки, Крылов стоял над ними и говорил, куда бить. Палыч тоже тут был.

Толян встретил меня у миксера.

— Ген, привет! Ты прикинь, он к восьми пришёл. Крылов заказывал к десяти, я сам слышал, как он диктовал. У них там диспетчер, у диспетчера окно, окно у него было на восемь, и вот он тут.

Водитель сидел в кабине с открытой дверью и курил на улицу. Лет пятьдесят, кепка, руки на руле, будто он ещё ехал. Я видел его целиком, с той минуты, как вышел из «Киа». Ржавчина, ровным слоем по всему полю, как на кузове, который простоял зиму под открытым небом, и во рту у меня стало железно, будто я прикусил щёку. Под ржавчиной лежал серый туман, мокрый асфальт, и туман был старше злости: он встал в четыре утра, и это был у него второй рейс, а злость появилась здесь, у наших ворот, вместе с недобитой стороной опалубки.

— Час стою, — сказал он мне, не выходя из кабины. — Мне за рейс платят. За то, что я тут кручу, не платит никто. Грузили меня в полвосьмого, бетон с добавкой, живёт два с половиной часа, сегодня жара, значит, два. Через полчаса он у меня схватится, и я его повезу обратно на завод, а завод выставит счёт вам, потому что я приехал по заявке, по времени, и приёмка не готова.

— По времени было десять.

— По моей путёвке восемь. — Он достал из-за козырька бумажку и показал мне через открытую дверь, не отдавая в руки. — Вот. Восемь ноль-ноль, «Диагност», Московское шоссе. Кто вам там что диктовал, это вы с диспетчером разбирайтесь. Я стою, бетон стоит, и оба мы стоим за ваш счёт.

Толян открыл рот, я тронул его за локоть. В прошлой жизни там тоже кто-то приезжал раньше, кто-то не был готов, и вопрос всегда сводился к одному: чей простой. Простой всегда чей-то. Так было всегда.

— Сколько по бумаге простой?

— Первый час включён. Дальше по тарифу, за каждый.

— Значит, первый час вы отстояли за так, а дальше мы вам должны, и спорить не будем. — Ржавчина у него не ушла, но перестала расти, и железо во рту стало тише. — Теперь так. Три стороны готовы, Палыч диагонали снял. Четвёртую добьют минут за двадцать, вы за это время как раз бетон не потеряете. Начнёте лить с дальнего угла, с готового, у вас лоток куда достанет?

Он посмотрел на площадку. Долго, прикидывая, потом выдал:

— До середины достану. Дальше тачками.

— Тачки у нас есть. Крылов, тачки есть?

— Две, — сказал Крылов, не оборачиваясь.

— Две тачки. Мужики будут возить. — Водитель бросил окурок и вышел из кабины, и тогда я увидел, что он выше меня на голову.

Он кивнул и пошёл к лотку. Серый туман остался, ржавчина сошла до тонкой полосы у края, и во рту у меня стало просто сухо. Толян стоял рядом и смотрел на меня.

— Ты ему заплатишь за то, что он приехал не вовремя?

— Я ему заплачу за то, что бетон окажется в опалубке. Второй вариант, когда бетон едет обратно на завод, стоит дороже, и разница в нашу пользу. Диспетчеру потом позвоним, ему и предъявим.

— А водой его нельзя разбавить, чтоб пожил? — спросил Толян у водителя.

— Можно, — сказал тот от лотка и даже не обернулся. — Ведро налью, он у вас потечёт как сметана и ляжет красиво. А марку потеряет, был триста, станет двести, и никакая лаборатория потом не скажет, что это я виноват, потому что лил я по вашей просьбе. Не буду я лить.

Про воду он говорил с удовольствием, потому что тут он был прав и знал это, и ржавчина у него на этих словах посветлела ещё на полтона.

Телефон зазвонил, когда лоток уже пошёл над дальним углом. Ройтман. Я отошёл к воротам ангара, чтобы не орать поверх барабана.

— Геннадий, доброе утро. Вы можете сейчас говорить или у вас стучат?

— У меня льют. Говорите.

— Тогда коротко, а подробно потом. На сайте личного офиса Викторова с утра висит сообщение. Небольшое, официальное, без подписи. Офис сообщает, что получил сообщение от владельца по прежнему служебному каналу и проводит проверку личности отправителя. Всё. Мне это никто не присылал, я это увидел сам. С пятницы у меня доверительница, у которой внук Викторов, и всё, что про него говорят вслух, я с пятницы читаю каждое утро, до газет. Сегодня прочитал вот это.

Барабан крутился у меня за спиной. Бетон шёл по лотку густо, с шорохом, как сходит мокрый песок из кузова, и Крыловские били по щиту.

— Вы молчите, — сказал Ройтман. — Это хорошо. Значит, вы уже понимаете, что я не поздравлять звоню. Я звоню вам потому, что к Зинаиде Павловне меня привели вы, и что теперь делать с этим сообщением, я буду решать вместе с вами. Сам я у себя в конторе до обеда надумаю такого, что к вечеру придётся отзывать, поэтому лучше вдвоём. Ссылку я вам сбросил. Прочитайте и перезвоните.

— Прочитаю.

— И ещё, Геннадий. — Он помолчал, и я слышал, как у него на том конце скрипнуло кресло. — Читайте стоя на месте, не за рулём. Я не знаю, но есть у меня подозрение, что вам эта новость не безралична.

Он отключился, а я ещё постоял у ворот и зачем-то смотрел, как водитель машет Крылову, чтобы тачку подгоняли ближе к лотку, и как Палыч идёт за лотком со своей рулеткой, словно и бетон теперь собрался промерить от шнура. Потом нашёл Толяна и сказал, что миксер теперь на нем, со счётом и диспетчером в придачу, а про себя сказал, что посижу в машине.

— Надолго?

— Не знаю, Толь.

Он глянул на телефон у меня в руке, и вопросов у него больше не нашлось.

* * *

Дверь «Киа» я закрыл, и площадка сразу отъехала куда-то за стекло, барабан ворочался там почти беззвучно, как на соседнем участке, где льют чужой фундамент.

Страница открылась быстрее, чем мне хотелось. Шапка личного офиса, а под ней шрифт с засечками, из-за которых я три года назад полдня ругался с дизайнером и в конце концов настоял на своём. Моим шрифтом там было набрано восемь строк:

«Личный офис Максима Викторова сообщает. В субботу по защищённому служебному каналу, использовавшемуся владельцем для внутренних сообщений, получено сообщение от лица владельца. Получение подтверждено регламентной процедурой канала. Проверка личности отправителя проводится в установленном порядке. До её завершения офис не даёт комментариев и просит воздержаться от запросов».

Выложили это сегодня утром, в понедельник, но в тексте стояла суббота, и на этом слове я застрял дольше, чем на всём остальном вместе.

В субботу я стоял в клубе с колоннами и держал пакет с надписью «мужское, 52», и человек в чужой ветровке мне его вернул. Вот что я делал в субботу, когда от моего лица получали сообщение.

Я открыл свои заметки. Они у меня лежат в облаке, в папке без названия, со сложным паролем и там есть список писем, который я вёл с весны аккуратно, как ведут журнал регламентных работ. Четыре получателя, у каждого дата отправки из Дели и дата, когда письмо дошло. Последнее ушло больше двух месяцев назад. Непальская бумага с волокнами, почерк, который я ставил себе несколько вечеров подряд, почта, штемпели. Всё это лежало в деле с пометкой «грубая фальшивка», и холдинг ждал экспертизу. Фотография почтового отделения в Катманду у меня тоже была, Шерп прислал её в день отправки, и я на неё сейчас посмотрел: жёлтая стена, окно с решёткой.

К сообщению из субботы всё это отношения не имело. Оно пришло по служебному каналу, куда бумагу не положишь.

Я хотел написать Ройтману сообщение. Потом прикинул, что чтобы я не написал, для человека на другом конце они не значат ничего. Для него я Геннадий Петров, клиент по Дроздову, человек, который привёл его к Зинаиде Павловне. Про письма он не знает.

Он позвонил сам, минуты через три.

— Прочитали?

— Прочитал. Герман Аркадьевич, там сказано «получено сообщение». Кто-нибудь видел человека?

— Нет.

— Запись есть? Голос, видео?

— В тексте про это ничего. Написано «служебный канал», а это, насколько я понимаю, текст.

— По такому не позвонишь.

— Вы об этом канале спрашиваете так, будто знаете его лучше меня, — сказал Ройтман и подождал. Я промолчал, он молчал тоже.

Я смотрел через стекло на площадку. Лоток уже убрали, водитель стоял на подножке и смотрел, как Крыловские катят тачку.

— Что вы будете делать?

— Сначала позвоню Зинаиде Павловне. Ей это надо услышать от меня и до обеда, потому что соседки читают быстрее юристов. Потом мы с ней решим, спрашивать ли у офиса, что именно они получили. Спрашивать имеет право она, через меня, как бабушка, а вы и я как частные лица можем только читать сайт. — Он помолчал. — Вы там сидите?

— Сижу.

— Хорошо. Посидите ещё.

Он отключился, а я продолжал сидеть.

Канал я знал. Я его строил, и строил долго, почти год, с двумя айтишниками и внешней юрфирмой. Устройство с закрытым ключом, размером с портсигар, в футляре, в сейфе в личном офисе. Резервная процедура восстановления, если ключ утрачен: часть у нас, часть у внешнего хранителя, по регламенту, с журналом. И архив контрольных формулировок, фразы, которые знал я и которые проверяющий мог сверить. Регламент проверки я правил сам, карандашом, вычёркивал лишнее, Вельский перепечатывал за мной страницу, пока она не стала помещаться на один лист. Голоса в этом канале не было, видео тоже. Я сделал так специально, потому что голос подделать можно, а ключ вместе с формулировкой, как я тогда считал, никому не по силам. Канал был устроен так, чтобы человек ему был не нужен. Достаточно ключа и правильных слов.

И вот сейчас ключ и слова сработали, а человек сидел в белой «Киа» на Московском шоссе и не имел к ним никакого отношения. Чем лучше я тогда строил, тем убедительнее это звучало сегодня. Если бы я построил кое-как, любой юрист сказал бы: ерунда, канал дырявый, кто угодно мог. Я построил хорошо, и сегодня та же фраза звучала как «канал надёжный, значит, отправитель — владелец».

Голова у меня начала давить над бровью, там, где она всегда начинает, и я это отметил, как отмечаю первую капельку масла под машиной.

Потом пришла мысль про бабушку, короткая. Бумага в папке. «Зинаиде Павловне по её обращению предоставлять материальную помощь из моих личных средств». Пока Максим считался пропавшим, эта бумага была бумагой пропавшего, и офису было проще про неё молчать. Пока Максим «на связи», распоряжение действует, и у офиса есть законный повод позвонить в Дубки: справиться, не нужно ли Зинаиде Павловне чего. Внизу бумаги два телефона. Помощник Артём и управляющий Борис Вельский. Ройтман велел по ним не звонить, и она не звонила.

Дальше я эту мысль не повёл. Ей было куда идти, а я пока не знал, хочу ли туда за ней.

В прошлой жизни я такие сообщения выпускал сам. «Личный офис сообщает». Вельский писал, я читал, подчёркивал, где длинно, и оно выходило на сайт, и на другом конце люди сидели и разбирали каждое слово, как я сейчас разбирал эти восемь строк. Я решал, что можно подтвердить и чего подтверждать нельзя, и слово «проверка ведётся» я ставил в текст своей рукой, когда хотел выиграть неделю. Регламент канала я правил для того, чтобы никто не мог сказать от моего имени того, чего я не говорил. Он это и делал, сегодня тоже, работал точно по бумаге, которую я вычитывал карандашом, и по этой бумаге получалось, что отправитель — я. Мне нечего было ему предъявить. У меня в телефоне лежало фото жёлтой стены в Катманду, которым я мог доказать, что писал старые письма, и ни одной строчки, которой я мог бы доказать, что не писал нового. Живой человек в системе, которую я сам придумал, оказался единственной деталью, которая ей не нужна, и понял я это на восьмой строке.

Толян постучал по крыше. Я поднял палец: минуту. Он кивнул и ушёл к миксеру.

* * *

Каспарян прочитал сообщение стоя, у окна, с планшета, который ему принесли вместе с кофе. Вельский стоял у стола с папкой в руках и ждал, пока он дочитает.

— Ты его видел?

— Я видел отметку получения. — Вельский открыл папку и положил на стол распечатку. — Журнал канала. Время, суббота, одиннадцать сорок две. Подпись ключа проверена процедурой, статус «принято». Текст сообщения здесь, ниже. Я его прочитал в субботу вечером, когда пришло уведомление хранителя.

— Хранитель видел текст?

— Хранитель видит статус. Текст видит офис.

Каспарян взял распечатку и прочитал, шевеля губами на второй строке. Потом положил лист на стол и разгладил ребром ладони, хотя лист был ровный.

— Ты запускал восстановление.

— По вашему поручению. Номер поручения стоит в заявке, копия у Ланского. Восстановление резервного доступа было в перечне работ по архиву. Канал восстановили в пятницу, в субботу по нему пришло сообщение.

— Кто мог?

— Процедура на этот вопрос не отвечает. Она отвечает, что ключ настоящий и что сообщение прошло первую ступень. Вторая ступень по регламенту занимает до тридцати дней.

Каспарян отошёл к окну. За стеклом стояла Москва, и по стеклу башни напротив ползло утреннее солнце. Он стоял спиной долго. Вельский ждал.

— Я его не писал, — сказал Каспарян стеклу. — Ты это знаешь.

— Знаю.

— Значит, писал кто-то ещё. Или он. — Он повернулся. — Я не буду сейчас думать, кто. Я считаю. Считай со мной.

Он подошёл к столу и взял распечатку в руку.

— Первое. В суде лежит наше заявление о признании его умершим. Пока офис пишет «получено сообщение от лица владельца», суд это заявление положит под сукно, и правильно сделает. Пусть лежит. Заявление отзывать не будем, заседание попросим отложить, основание вот, — он постучал пальцем по листу, — эта публикация. Второе. Совет в четверг собирался делить его полномочия. Делить полномочия человека, который на связи, никто не будет, я первый скажу, что это преждевременно. Всё, что решалось «в его отсутствие», приостанавливаем до конца проверки. Третье.

Он сел. Стул отъехал, и под потолком отозвалось эхо.

— Всё, что придёт по каналу дальше, любое слово, любая строчка, сначала ко мне. Раньше юристов и раньше Ланского. Проверку личности ведёт офис, это ваша процедура, я в неё не лезу. Но текст я вижу первым. Это возможно?

— Разумеется, — сказал Вельский.

— Тогда иди.

Вельский убрал распечатку в папку и вышел. Дверь за ним закрылась, и эхо от неё ходило под потолком ещё секунды две.

* * *

Из сервиса я уехал. Сидеть в «Киа» напротив миксера, в котором мой бетон уходил в мою опалубку, и думать про служебный канал стало невозможно, эти две вещи не помещались в одну машину. Я доехал до моста, свернул к воде и встал на песке, где по выходным моют машины. В понедельник там никого не было.

Мотор я заглушил, и стало слышно, как Ока трётся о сваи под мостом. Я смотрел на воду, пока не поймал себя на том, что перебираю фамилии. Перебирал я их так, как в переговорной перебирают, кому уходит транш: сначала тому, кто платит, потом тому, кто остаётся в бумагах.

Начал я с Артура. Живой Максим ему ни к чему, мёртвого он заказывал сам и заплатил за него дорого. Но Артур умеет считать, я сидел с ним за одним столом много лет и видел, как он считает, и если ему сегодня зачем-то понадобился Максим на связи, он его сделает и потом сам же удивится вслух. Зачем это ему, я не знал. Марго проверяла баллон. Про канал она знала, что он есть, ключа ей в руки не давали, восстановление без ключа делают двое, и ни одного из этих двоих она бы не уговорила. Дальше Ланской. Его фирма вела бумажную сторону, и если восстановление шло, оно шло у него под номером. Только Ланской всю жизнь делал, что сказано, и делал аккуратно, а тут кто-то сделал больше, чем сказано. Кирилл Савельев видел проект канала, когда канал был ещё на бумаге, и ушёл со скандалом, и контрольные фразы у него могли остаться в голове, хотя, после его ухода я их переделал. Оставались Вельский, у которого сейф, и хранитель, у которого вторая половина. Каждая фамилия доходила до одного места и там вставала, как встаёт на разборке прикипевший болт, когда подходящей головки нет, а пассатижами только сорвёшь грани. Дальше мне нужно было знать, кто в пятницу был в офисе, а я в пятницу подписывал Толяну счёт за доску на Московском шоссе.

Была ещё одна версия, и её я откладывал, потому что она глупая.

Со мной уже случилось невозможное, я очнулся на МКАДе в четыре часа дня, в «Шкоде», с фурой в нескольких метрах от бампера, и после этого я не имею права называть глупостью ничего. Я взял эту версию и повёл до конца. Моё тело так и не нашли. Меня оставили на двадцати трёх метрах у атолла Баа, в тёплой воде, а течение там носит далеко. Если тело где-то вышло к берегу и в нём кто-то очнулся, как я очнулся в чужом, то этот кто-то мог бы дойти до канала. Кто он там внутри, я не знал. Скорее всего Гена, со своей головой и с обрывками моей памяти, которая болтается в ней, как забытый после чужого ремонта ключ на десять под капотом. Про канал ему досталось бы куском, ниоткуда и без начала.

Потом я достал телефон. Тот, что ношу девять месяцев во внутреннем кармане, с трещиной от правого верхнего угла к середине, с его номером. Если бы Гена очнулся где угодно, хоть на Мальдивах, хоть в Подольске, первым делом он набрал бы свой номер. Человек, у которого забрали тело, звонит домой. Он позвонил бы себе, чтобы услышать, кто снимет трубку, позвонил бы Марине и в таксопарк, и Лёхе, пока не вспомнил бы, что Лёхи нет. Про канал он ничего не знал, а свой номер помнил, как помнишь собственные руки. В канал он бы не полез. За девять месяцев на этот телефон звонили спам, банк по долгам, таксопарк один раз в декабре, Марина. Чужих среди них не было. Ни один голос из трубки не спросил, кто это.

Я держал его в руке и понял, что впервые за девять месяцев думаю про Гену как про человека, у которого было своё утро в тот день. Я носил его телефон как талисман и ни разу не спросил себя, куда делся хозяин. Его никто не искал. Марина не искала, у неё Андрей, и я считал это удачей, как считают удачей, что проверка прошла мимо склада. Таксопарку нужен был водитель, и водитель был на месте. Долги его я закрыл и думал, что этим расплатился. Человека тридцати семи лет не стало в четыре часа дня на МКАДе, и единственный, кто мог это заметить, сидел в его теле и учился менять колодки. Виски давили так, будто там затянули гайку на полоборота больше, чем надо.

А если моё тело тоже где-то очнулось, и в нём кто-то живёт и молчит? Девять месяцев не звонит домой, потому что домой ему некому, или потому что уже позвонил, в субботу, по каналу, ключом и правильными словами. Было ли оно и, если было, то кто в нём, я не знал. Я знал только, что из моего тела домой за девять месяцев не позвонил никто, а я из тела Гены звоню каждый день, и эти два факта лежали передо мной рядом и не складывались.

Я положил телефон на торпеду экраном вверх, трещиной к себе, и смотрел на воду.