Глава 20

В Дубки я в пятницу не поехал, и решил это не я.

Ройтман сказал ещё в четверг, по телефону, пока я ехал от отца: нотариуса он привезёт сам, к одиннадцати, и мне там делать нечего. «Клиент у меня Зинаида Павловна, Геннадий. Доверенность она подписывает мне, а не вам, и если вы будете стоять у неё за плечом, нотариус спросит, кто вы такой, и правильно спросит». Возразить я хотел и не нашёл чем.

Утром Лера уехала сама, за рулём, уже третий день подряд. Приём заказов я включил за шлагбаумом, агрегатор дал два коротких, по району, и оба пассажира молчали, за что я был им благодарен. Голова со вчерашнего дня стояла в висках, как стоит давление в системе, когда компрессор уже выключили, а стравить забыли. После второго я приём выключил и поехал к Толяну.

Там, где неделю назад стоял крайний бокс, теперь была ровная площадка с колышками и шнуром, Крыловские сколачивали опалубку под понедельник, а Палыч в каске ходил вдоль шнура с рулеткой и с тем лицом, с каким смотрят на воду с моста. Толян выдал мне счёт за доску для опалубки, я подписал, и мы постояли у ангара. Хорошее это дело, смотреть, как ставят опалубку: всё решено неделю назад, а сейчас оно просто прибивается к колышкам и встаёт, куда положено.

Ройтман позвонил в начале первого. Я сел в «Киа» и закрыл дверь.

— Геннадий, докладываю, — сказал он, и я по одному этому слову понял, что он смеётся. Ройтман не докладывает. Он сообщает. — Всё подписано, Зинаида Павловна в полном здравии, кот тоже. А теперь я вам расскажу, как я туда входил, потому что такого у меня в практике не было.

— Она вас не пустила.

— Она меня двадцать минут не пускала. Двадцать, я засекал, у меня нотариус на счётчике. Калитку ей ваш Жилин повесил вчера, первой, раньше всего остального, и звонок туда уже подцепили. Забора вокруг ещё нет, столбы и лаги, и калитка стоит посреди этого сама по себе, как дверь в поле. Обойти её можно с любой стороны, но я позвонил, так положено. Я нажал. Из динамика голос: «Кто?» Я представился. Пауза. Потом: «Отчество повторите». Я повторил. Потом она говорит: «У меня записано Аркадьевич». Я говорю: «Так я и есть Аркадьевич». — «А вы сказали быстро. Ещё раз скажите, медленно». Геннадий, я стоял у калитки и диктовал своё отчество по слогам женщине, которая сверяла его с тетрадкой.

Я засмеялся вслух, один, в закрытой машине.

— А нотариус?

— Нотариус стояла рядом и делала вид, что ей это в порядке вещей. Её фамилии у Зинаиды Павловны тоже не оказалось записано, я объяснил, что в среду ещё не знал, кто точно поедет, и Зинаида Павловна сказала «ну хорошо» таким голосом, каким говорят «ну посмотрим», и ещё минуты три смотрела на нас в экран и решала впускать или нет. А во дворе Жилин с сыновьями разгружал ламели, и старший из парней прошёл мимо меня с пачкой и сказал: «Она всех так. Меня вчера тоже спрашивала». Это меня, признаться, утешило.

— Дальше по делу, — сказал Ройтман, и голос у него сел обратно в рабочий. — Доверенность подписана, один экземпляр у Зинаиды Павловны в папке, один у меня, она проверяла каждую строчку и один пункт попросила прочитать вслух дважды. Теперь второе. Я попросил нотариуса, и она составила протокол осмотра бумаги. Той самой, из папки. В порядке обеспечения доказательств: нотариус описывает документ, каким она его видела, что написано, какие подписи, какая дата, и подписывает протокол сегодняшним числом. Оригинал остался у Зинаиды Павловны, где лежал. Я его не забирал и не заберу.

— Зачем протокол?

— Затем, Геннадий, что теперь никто не скажет, что её написали после сегодняшнего дня. У неё есть точка, раньше которой она уже существовала, и точку эту поставил человек с печатью, а не вы и не я.

— Понял.

— Теперь третье, и это отдельно. Потом был чай. Зинаида Павловна достала чашки из шкафа, и мы с нотариусом сидели у неё за столом сорок минут. Нотариус съела три пирожка и один взяла с собой, потому что отказаться она не смогла. Кот сидел на третьем стуле и смотрел на меня так же, как хозяйка у калитки. — Смех у него кончился, я это услышал. — Я вам это говорю не для того, чтобы вы умилились. Доверенность она подписала мне как представителю. А чай налила как человеку. Это две разные бумаги, и вторая дороже, потому что первую можно отозвать в любой день, а вторую нет. Не перепутайте когда-нибудь, какую из двух вы у неё заслужили.

— Не перепутаю.

— Хорошо.

Он отключился, и я сидел с телефоном на колене, за стеклом Крыловские стучали по опалубке, а я думал про две бумаги. В прошлой жизни у меня было много первых, целые шкафы, и всё это отозвалось само в один ноябрьский день, без моей подписи.

Толян постучал в стекло: Крылов спрашивал, на сколько заказывать миксер в понедельник, и без меня эту цифру согласовывать не хотел.

* * *

Вечером Лера приехала раньше меня и сидела на кухне с телефоном, и из телефона говорили про пожар.

Посёлок за Окой, под Серпуховом, сгорело четыре дома. Проводка в одном, сухая трава между участками, ветер, и огонь прошёл по траве от забора к забору. Пострадавших нет. Три семьи без жилья. Четвертый был недостроенныый Пункт помощи в сельском клубе, приём вещей в субботу с десяти, и номер телефона крупно внизу экрана.

Лера переписала номер на бумажку и набрала. Я ждал, что она спросит «чем помочь», как спрашивают все, и ей ответят «чем можете», как отвечают всем.

— Здравствуйте. Я по объявлению, про вещи. Скажите, пожалуйста, что нужно на самом деле. Не вообще, а по списку, если у вас есть список.

Список у них был. Она записывала на той же бумажке и повторяла вслух: мужское, пятьдесят два, пятьдесят четыре; детское на девочку семь лет и на мальчика три; постельное, полотенца, посуда, чайник, если есть лишний; всё чистое и целое, подписать, что внутри. Клуб, суббота, с десяти до двух.

— Всё подряд не везти, я поняла. У вас уже полкоридора платьев. — Она улыбнулась в трубку. — Спасибо. Завтра будем.

Положила телефон.

— А то навезут гору, и им её потом разбирать вместо того, чтобы жильё искать. — Она встала. — Пошли на чердак. Там коробки с Остоженки, я к ним с зимы не подходила.

Люк на чердак у нас в коридоре второго этажа, с выдвижной лестницей. Барон посмотрел, как я лезу в люк, и лёг внизу, у первой ступени, метрах в четырёх, и я был этому рад, потому что чердак, коробки, женщина, которая их открывает, и я там без интерфейса, с одними глазами, это иногда лучшее, что может случиться.

Лампочка там одна, под коньком, коробки стояли вдоль балок, и на каждой было подписано маркером её почерком. Зимой, после суда, она собрала на Остоженке всё, что осталось от общей жизни, и перевезла сюда, потому что выбросить тогда значило бы решать, а решать сил не было. «Посуда, кухня». «Книги». «Кирилл, зима». «Кирилл, рубашки». «Разное».

Мы сели на пол. Она открывала коробку, я держал пакет, и первым достался чайник. Она посмотрела на него и поставила отдельно, на «подумать». И пока она перебирала тарелки, я ей рассказал про калитку.

Рассказал с отчеством по слогам и с сыном Жилина. Лера сначала смеялась тихо, потом села на коробку с книгами и смеялась уже в полный голос, вытирая глаза тыльной стороной руки, потому что ладони были в пыли.

— Медленно скажите, — повторила она. — Господи. А он что?

— А он сказал по слогам. Ар-кадь-е-вич.

— А нотариус?

— Три пирожка. И один с собой.

Она отсмеялась, вытерла руки о джинсы и посмотрела на меня уже иначе.

— Ген. А зачем нотариус? Забор проверить, нотариуса не возят.

— Ройтман теперь её представитель. Она его наняла, по доверенности. Если к ней теперь кто-нибудь придёт с бумагами, любыми, из суда, от юристов, откуда угодно, бумаги пойдут к нему, а не к ней. И приходить будут к нему в контору, а не к ней на лавку. Она сама ничего не подписывает и никого дальше калитки не пускает. Для этого и нотариус, чтобы всё это было настоящее, с печатью, а не мои слова.

Про бумагу в папке я не сказал. Она не спросила, что у бабушки за бумаги, ей хватило слова «представитель», и я оставил как есть.

— Он у неё чай пил? — спросила Лера.

— Сорок минут.

Она помолчала, глядя на отставленный чайник.

— Значит, к ней больше никто не зайдёт, как та.

Сказала без нажима, как называют вещь, которую убрали на полку. Про «ту» она знала с тех пор, как бабушка лежала в Туле. Я кивнул.

Сидел с пакетом тарелок и понимал, что первый раз отдал ей кусок своих дел сам. Не потому, что она спросила и я не смог уйти, как вчера с датой на акте. Отдал потому, что было смешно, и потому, что бабушка теперь и её тоже. Кусок был маленький, представитель и чай, без папки и без того, что в папке, но вчера я отдавал по требованию, а сегодня по своей воле, и разницу между этими двумя вещами я знал по прошлой жизни, там я всегда стоял с другой стороны от неё.

* * *

К коробкам Кирилла она подошла последними.

Открыла «Кирилл, зима» так, как открывают капот на чужой машине, по делу, без интереса. Свитер, шарф, две шапки. Она вынимала, смотрела размер, откладывала в пакет «мужское», и руки у неё шли ровно. Потом «рубашки», сложенные как в химчистке, с картонкой внутри, она перекладывала их по одной, не разворачивая.

Куртка лежала под рубашками.

Тёмно-серая, демисезонная, почти новая, он её надевал, может, раза два, я это видел по манжетам, у ношеной куртки манжеты говорят первыми. Пятьдесят второй. Лера взяла её за плечи, подняла, и куртка развернулась во всю длину, до пола, и она на неё смотрела.

Дольше, чем на рубашки. Дольше, чем на чайник.

Я молчал. Не из тактичности, для тактичности у меня не хватило бы выдержки, я бы спросил. Молчал потому, что моё прошлое лежит в открытом доступе, целиком, и она на него смотрела и спросила о нём одно, и то не сразу. Куртка на чердаке была её прошлое, и торопить её с ним я не имел права даже взглядом, и я смотрел на коробку с книгами.

Барон внизу вздохнул. Я это услышал через люк и не видел ничего, кроме её рук на плечах куртки, и был этому рад. Что бы там ни было по цвету, оно было её.

— Он её купил в тот месяц, когда всё вылезло, — сказала она, не опуская куртки. — Себе, осеннюю, хотя у него их было три. Потом я узнала, что они с Юлей собирались на выходные в Суздаль. — Она помолчала. — Пятьдесят второй. Как раз в списке.

Сложила куртку пополам и положила в пакет сверху. Потом подумала, вынула обратно и повесила на гвоздь в стропиле, где до этого висел старый удлинитель.

— В пакете помнётся. Повезём на плечиках.

И всё. Она уже открывала «Разное», где лежало то, что сгребают в последнюю коробку, когда уезжают из квартиры и сил разбирать нет. Провода, рамка без фотографии, три карандаша, скотч. И под всем этим тетрадь. Толстая, на пружине, углы обтёрлись до серого.

Лера открыла её не с начала, а с середины, как открывают книгу, в которой знают место. Акварель, окно, на подоконнике чашка, и свет положен так, что видно, где утро. Она листала, и я смотрел через плечо и молчал, потому что просить показать было нельзя, а смотреть можно.

— Я это рисовала до замужества, — сказала она.

Она долистала до начала. Ранние страницы, ученические, и на одной из них стоял сейф. Обычный, железный, с ручкой-штурвалом на дверце, и на четырёх ножках, тонких, с коленками, как у цапли. Сейф стоял посреди пустого листа, и было понятно, что он куда-то идёт.

— Это Кирилл, — сказала она. — Я его так нарисовала после того, как он сказал, что акварель не профессия. Сейф. Ходит, разговаривает, ужинает. А внутри всё заперто, и код знает один он. Я тогда думала, что это смешно.

— Похож?

— Это я потом поняла, что похож. А сначала думала, что смешно.

Тетрадь она в пакет не положила. Отложила на ступеньку, чтобы забрать вниз, и мы пошли считать.

Коробок и пакетов вышло десять: посуда, постельное, полотенца, три пакета мужского, а детского в этом доме не было, и она записала «купить по дороге». Чайник в конце концов поехал тоже.

Я подавал коробки в люк, Лера принимала, Барон обнюхивал каждую. Когда я уже спустился, она сидела на нижней ступеньке с тетрадью на коленях и карандашом из «Разного». Рисовала на последней чистой странице, быстро.

— Что там?

— Ничего. Свитер.

Я подошёл. На листе был свитер, без человека внутри, серый, судя по штриховке, с воротом, который сползает набок, и с вытянутым правым локтем. Мягкий, это было видно даже в карандаше, по тому, как ложились складки, так ткань не ложится, если она новая. Она его нарисовала так, как рисуют вещь, которую знаешь на ощупь.

У меня такой один. Я его как-то надевал. Она дорисовала, закрыла тетрадь, положила карандаш в карман джинсов, встала и посмотрела на коробки у стены.

— Завтра поедешь один, Ген. Я останусь.

Голос у неё был ровный. Решила она это где-то наверху, между «Кирилл, зима» и свитером, объяснять не стала, а я не спросил.

— Барона возьмешь с собой?

— Возьму, почему бы и нет.

— Детское купишь по дороге, я тебе список перепишу.

* * *

Утром Лера вышла к машине в халате, проверила, как сложены коробки и сунула мне в нагрудный карман бумажку. Список был вчерашний, и внизу её почерком добавилось: «Девочке не розовое. Мальчику на размер больше, на вырост». Потом она два раза хлопнула ладонью по крыше, так Палыч хлопает по крылу, когда машину можно выгонять из бокса, поцеловала меня и ушла в дом.

В детский на выезде я зашёл с бумажкой в руке и минуты три простоял у первой вешалки. В прошлой жизни я подписывал закупки, где нулей было больше, чем в этом магазине вешалок, и ни разу не держал в руках вещь на девочку семи лет. Продавщица посмотрела на бумажку, потом на Барона за стеклом машины и спросила: «Погорельцам?» Дальше выбирала она, а я кивал и платил. Колготки она взяла две пары, на всякий случай, а за «не розовое» похвалила меня отдельно, и я не стал говорить, что придумал это не я.

Через мост я ехал медленно. Барон сидел на своей половине и смотрел на Оку так внимательно, будто прикидывал, сколько там может быть уток.

Клуб стоял у дороги, на въезде в посёлок, одноэтажный, с четырьмя белёными колоннами, и у крыльца из «Газели» выгружали матрасы. Гарью тянуло и здесь, слабо, примерно так тянет из бокса, где накануне сожгли сцепление и не проветрили до утра. Сгоревшие дома были дальше, за поворотом. Туда я не поехал, мне было туда не нужно.

Внутри был зал со сценой, и на сцену свалили то, что привезли первым, а разбирать это было некому. Внизу стояли столы с листками «мужское», «женское», «детское», «посуда», вешалка на колёсиках, взятая, видимо, из гардероба, и две женщины с тетрадью записывали, кто что привёз.

— Вы с собакой? — спросила та, что с тетрадью.

— Он смирный. Вам по списку вчера звонили, спрашивали, что нужно на самом деле.

— А, это ваша жена звонила! Она одна у нас так спросила, все остальные «чем помочь». — Она сразу показала рукой на столы. — Вот сюда, сюда несите. И подписано? Люда, смотри, у них даже подписано.

Поправлять я не стал.

Носил я в шесть заходов. Барон ходил со мной к машине и обратно на каждый и в дверях клуба всякий раз останавливался, пропуская встречных, чего дома за ним не водилось. Куртку я нёс последней, на плечиках, отдельно от всего, и повесил на вешалку между чьей-то ветровкой и пуховиком. Лера бы её поправила, чтобы висела ровно. Я поправлять не стал.

Людей, которым всё это везли, в зале было немного, и смотрел я на них одними глазами. Барон стоял у ноги, красок не было, и я был этому рад, потому что чужое горе я бы сейчас видел в цвете, а разглядывать его не хотел. Женщина лет сорока с девочкой у стола, девочка держалась за её карман. Мужчина лет пятидесяти у стены, в ветровке с чужого плеча, короткой в рукавах. Лицо у него за два дня стало серым, и гарь тут была ни при чём. Он стоял и ни на что не смотрел.

Пакет «мужское, 52» я взял со стола, куда только что его поставил, и понёс прямо ему. Подошёл и протянул.

— Вот. Тут ваш размер должен быть. Пятьдесят второй, рубашки, свитер, всё чистое.

Он посмотрел на пакет. Внутрь толком не заглянул, отогнул край, увидел рубашку и отпустил.

— Не мой размер.

И отвернулся к окну. Грубости в этом не было, он отвернулся от пакета, как отворачиваются на остановке от автобуса с чужим номером.

Я стоял с пакетом. Барон посмотрел на меня снизу, потом на мужчину. Я отнёс пакет на стол с листком «мужское», и женщина с тетрадью его записала.

Мне было обидно, и я это признал сразу, врать себе на этот счёт было глупо. Обида стояла в горле плохо проглоченным куском: я вёз ему этот пакет за почти сотню километров, вчера на чердаке складывал туда рубашки, а он даже не заглянул внутрь. Пятьдесят второй у него был. Отказал он мне, пакет тут был ни при чём.

Следом пришло то, от чего я поморщился. Пакет я понёс мимо стола, прямо человеку в руки. Со стола он мог взять молча и остаться никому не должен, а из моих рук взять значило поднять глаза, кивнуть и что-нибудь сказать в ответ. Я принёс ему помощь и вместе с ней обязанность обрадоваться, причём обрадоваться мне, здесь и сейчас, при женщинах с тетрадью. У него два дня назад сгорел дом, обязанностей у него сегодня не было ни одной, и первую, которую ему принесли, он вернул. Правильно вернул.

В Дубках было то же самое, только там я этого не увидел. Забор, звонок, свет над крыльцом, я всё замерил, оплатил и решил за неё. А куда поставить лавку, чтобы с неё было видно улицу, у бабушки спросил Жилин. Я строил ей безопасность, про удобство подумал он.

Дальше я додумал до конца, времени у стены на это хватало. В прошлой жизни благодарность шла у меня в одной упаковке с помощью, и я их не различал. Благотворительный вечер, отель на Тверской, сумму объявляют со сцены, зал аплодирует, и человек в смокинге кивает залу, а человек этот я. Куда потом шли эти деньги, кому на них купили кровать или аппарат, я не знал и не спрашивал, потому что своё получал ещё у входа, аплодисментами и фамилией на экране. Спасибо приходило раньше денег, и я привык к этому до того, что перестал замечать. Сегодня мне вернули пакет, и я узнал, что помощь и спасибо разделяются, как счёт в ресторане, и что вторую половину человек тебе не должен, и мысль была неудобная, потому что я узнавал в ней себя за всю ту жизнь целиком.

У детского стола мать девочки перебирала мои покупки. Колготки, навязанные мне в магазине, она взяла обе пары. Я к ним не пошёл.

Мужчина отошёл от стены. Шёл он медленно, вдоль столов, у вешалки постоял и только потом снял с плечиков куртку Кирилла, подержал на весу и стал надевать.

Куртка села. Плечи пришлись на место, рукав дошёл до косточки на запястье, он поднял руки и опустил.

— Нормально сидит, — сказал он женщине с тетрадью, которая на него смотрела. Мне он этого не говорил. — В понедельник в администрацию идти, по бумагам на жильё.

Спасибо он не сказал ни мне, ни женщине с тетрадью. Застегнул молнию до половины, проверил карманы, как их проверяют в новой куртке, и остался в ней. Вчера Лера держала эту куртку на чердаке дольше, чем чайник, а сегодня её носил человек, который не знал про неё ничего, ни Суздаля, ни Юли, и лучшего с ней случиться не могло. Мне этого хватило, я даже удивился, насколько.

Уехал я в начале второго. Барон разлегся на освободившемся заднем сидении и уснул раньше моста.

* * *

Ещё в пятницу вечером, когда на этаже остался он один, Вельский получил подтверждение от внешнего хранителя.

Письмо было коротким и без единого лишнего слова, как и всё, что приходило с той стороны. Части, необходимые для процедуры восстановления резервного канала, согласованы. Служебный доступ подготовлен и будет открыт по регламенту. Подписи под письмом не было, стояла отметка учёта, и её было достаточно.

Он прочитал письмо дважды, потом открыл сейф, где с ноября лежало устройство в футляре, а рядом папка, из которой он с весны не вынул ни одного листа. Проверил, что всё на месте, закрыл сейф и вернулся к столу.

На экране он открыл журнал канала. Журнал был чистый. Последняя запись стояла от октября прошлого года, от проверки, которую Викторов проводил перед отъездом. Регламент этой проверки Викторов когда-то правил сам, карандашом, вычёркивая лишние слова, и Вельский тогда перепечатывал за ним страницу три раза. После октябрьской записи в журнале не появилось ни одной строчки.

Сообщения от имени Викторова в этот вечер ещё не было.

Вельский погасил настольную лампу. Остальные в офисе давно погасли сами.