Глава 9

Руку она так и не убрала, ни с Барона, ни с меня. Камин дошёл до углей, последнее полено лежало на них чёрной коркой, и красное под коркой дышало то ярче, то тише. Подкинуть я мог бы, дрова стояли тут же, в корзине. Но для этого пришлось бы встать, а вставать я не хотел. Со вчерашнего вечера в этом доме у меня было мало такого, за что можно держаться, и её ладонь в моей входила в этот короткий список первым пунктом.

Разговор кончился, и никто его не поднимал. Прогоревший Мостовой лежал на столике экраном вниз, и туда ему была дорога. Я смотрел на угли и думал про её два столбца. Про левый, который кончился на картошке. Выходит, картошку я чищу надёжно, тут ко мне вопросов нет. Чем ещё я попал в левый столбец, я спрашивать не стал. Захочет, скажет.

Барон так и лежал, положив голову на диван, Лера медленно поглаживала его. Дышал он ровно, уснул, и во сне у него подрагивала задняя лапа, догонял кого-то. Потом лапа замерла. Ухо дёрнулось. Одно, левое, поднялось торчком и повернулось к двери. Потом поднялось второе. Голова оторвалась от дивана, и он посмотрел на террасную дверь так, что стало понятно, что там кто-то есть.

Встал он по-охотничьи. За одну секунду из него вышел весь диванный лабрадор, шея вытянулась, хвост опустился и застыл, и по плитке он пошёл мягко, на всех подушечках, без единого щелчка когтями. У двери ткнулся мордой, дверь подалась, он протиснулся в щель боком, и его не стало.

Лера подняла голову с моего плеча.

— Что там?

— Сейчас доложит.

Интерфейс включился, пока он бежал через двор, и я успел увидеть её. Серебро лежало на месте, гладкое. Под ним лазурь, и была она шире, чем вчера за столом, когда лежала на самом дне. Смотреть я не собирался, но отвернуться не успел. Со двора пришёл лай. Один, служебный. Пауза. Второй, уже с другой ноты, с интересом. И следом визг. Тонкий, обиженный, такого я от Барона не слышал ни разу, даже когда ему ставили капельницу.

Мы вскочили оба. Лера первой оказалась у выключателя и щёлкнула наружный свет, двор за стеклом стал жёлтым. Я на ходу сдёрнул с полки в прихожей фонарь и выскочил на террасу в носках, обуваться было некогда.

Барон стоял у вольера. Стоял и тряс головой, уши хлопали по щекам. Фыркнул. Чихнул, и от чиха его качнуло. Посмотрел на меня, и в этом взгляде было всё, что он думал про этот двор и про службу в нём.

— Ты чего?

Он снова сунул нос вниз, между сеткой вольера и кустом, Лерин садовник знает, как этот куст называется, я нет. И снова отскочил, и снова заскулил, тоненько, на одной ноте, и потёр нос лапой.

Я посветил. Между стойкой вольера и забором, в углу, где куст прижимался к сетке, сидел серый шар в иголках, и он не двигался. Ёж. Забился в щель по самые иголки и вылезать не собирался.

— Видал бы ты себя сейчас, — сказал я Барону. — Гроза района.

Барон посмотрел на меня, посмотрел на ежа и на всякий случай отошёл на шаг. Достоинство он при этом старался сохранить. Получалось так себе.

Лера вышла на террасу в тапках и в моей рубашке, обхватив себя за локти, и подошла.

— Кто там?

— Ёж. Застрял.

— Живой?

— Живой. Барону нос попортил, живее некуда.

Она присела рядом и посмотрела в луч. Ёж под лучом даже не дрогнул, только иголки, по-моему, подобрал плотнее.

— Бедный. Достань его нужно.

Я протянул руку и взял с краю. Ощущение было такое, будто взялся за щётку для обуви, только щётка ещё и вдавилась в ладонь. Отдёрнул, потряс пальцами. Между стойкой и забором ему было тесно, вперёд он не пролезал, а обратно, видимо, не мог, иголки цеплялись за сетку, и он в этой щели заклинил сам себя. Подшипник, забитый с перекосом, ведёт себя точно так же.

— Погоди, — сказал я, отдал ей фонарь и пошёл к машине.

В багажнике «Киа» у меня лежало то, что лежит у любого, кто ходит по сервису: буксирный трос, канистра с омывайкой, набор ключей и ХБ перчатки, две пары, Толян такие берёт ящиками. Нащупал их в темноте и надел на ходу. Барон дошёл со мной до машины и обратно, шёл на шаг позади и поскуливал, будто это его я собирался доставать.

В перчатках стало легче. Иголки кололи через ткань, но кололи терпимо, и я мог взять его двумя руками с боков. Взял. Потянул. Ёж не пошёл. Чем сильнее я тянул, тем плотнее он сжимался, иголки входили в сетку глубже, и в перчатки тоже.

— Зараза, — сказал я ему. — Ну ты пойми, я же тебя вытаскиваю.

— Может, ему молока налить? — сказала Лера сзади. — Или воды. И он сам вылезет.

— Ёжикам вредно пить молоко. — Я сказал это, не оборачиваясь, и сам удивился, откуда оно взялось. Из Дубков, наверное, там ежи под каждым крыльцом. — Им мясо давай. Или тараканов.

— Да где ж мы ему тараканов ночью возьмём⁈

— Ну, с другой стороны, хорошо, что они у нас не живут.

Она фыркнула. Первый раз за вечер, и я это отметил, не поворачивая головы, и держал ежа дальше.

Барон стоял в стороне, метрах в трёх, и в процессе не участвовал. Он вообще вёл себя как генерал, у которого на глазах рядовые делают не то. Смотрел, фыркал носом и время от времени встряхивал головой, чтобы мы не забыли, кто тут пострадал. Потом садился. Потом снова вставал. Носом к ежу он больше не совался, но и уходить не уходил, ёж был его, он его первым нашёл.

Перчатки помогали мало. Я пробовал поддеть его снизу, пробовал сдвинуть сетку, сетка была натянута на совесть, Толян тянул. Ёж сидел. Пальцы у меня уже горели, на левой перчатке проступила красная точка. Я сел на корточки и заглянул туда, где у него должна быть морда, в надежде увидеть там хоть что-нибудь. Морды не было, лишь колючий шар со всех сторон.

— Ты ему больно делаешь? — спросила Лера. Она стояла надо мной и держала фонарь, и луч у неё дрожал, потому что было холодно, а вышла она в одной рубашке.

— Это он мне делает. Посвети ниже, под сетку.

Она посветила. Под сеткой была земля и иголки, и ничего, за что можно взяться. Я снял перчатку, посмотрел на пальцы. Три точки на подушечках, одна на костяшке, кровь выступила и остановилась. Толян бы сказал, что с такими руками к клиентской машине не подходят. Толяна здесь не было.

— Он тут, похоже, живёт, — сказала Лера. — Тимур говорил, что у него что-то по ночам шуршит под хозблоком. Я думала, что крысы.

— Крысы такое не устраивают. Крысы не застревают, у них с этим все хорошо.

Лера сунула мне фонарь и быстрым шагом ушла в дом. Я даже не спросил куда. Вернулась она с полотенцем, большим, зелёным, из гостевой ванной, и подала мне.

— Через него.

Я накинул полотенце на шар сверху и обернул. Иголки шли в ткань и вязли в ней, и когда я сжал, ёж сжался тоже. Потянул. Он не пошёл. Тогда Лера просунула пальцы между стойкой и сеткой и отжала сетку на сантиметр, и на этот сантиметр его хватило. Он вышел из щели с сухим шорохом, разом, стоило сетке отпустить иголки. Заклинившая деталь выходит из паза так же, если дать ей ход, и я это чувствовал руками через полотенце.

Я поднялся с ним на руках. Он был тяжелее, чем выглядел, и в полотенце пошевелился один раз и затих.

— Ну вот, — сказал я. — Всего делов.

— Всего делов, — сказала Лера. — Пару минут и дырявые перчатки.

К калитке мы его понесли торжественно, торт на юбилей и то несут с меньшим почтением. Я впереди, с полотенцем перед собой, Лера рядом с фонарём, и Барон следом, в двух шагах, обиженный, но не отстающий. Он поглядывал на нас с укоризной, наверное, за то, что мы несём его ежа. Луч прыгал по дорожке и вольеру и я подумал, что первым постояльцем вольера оказался ёж, Барон в нём пока не ночевал ни разу. Щель между стойкой и забором надо закрыть доской, иначе он вернётся, а Барон это место теперь запомнил.

У калитки я присел. Лера открыла защёлку, калитка скрипнула, смазать её я обещаю уже месяц. За калиткой начиналась трава, некошеная, посёлковая, до самого леса.

— Счастливо, колючий, — сказала Лера тихо.

Я опустил его на землю и развернул полотенце. Ёж лежал шаром. Лежал минуту, я это время засёк по себе, потому что стоял на корточках и колени начали высказываться. Барон сзади сопел мне в затылок. Потом шар зашевелился. С одного края появился нос, чёрный, мокрый, повёл из стороны в сторону, и потом раскрутился весь, целиком. Оказалось, у него есть морда и есть лапы, короткие, на них он приподнялся, фыркнул на нас, отдельно, по-моему, на Барона, и посеменил в траву. Трава качнулась и закрылась за ним.

Барон рванул следом. Дошёл до калитки, и там его взяла за ошейник Лера, ловко, одной рукой, я даже не заметил, когда она успела.

— Всё, охотник. На сегодня хватит тебе приключений. Иди домой.

Он посмотрел на траву, посмотрел на неё, фыркнул носом ещё раз, с чувством, и поплёлся к дому. Хвост висел. Шёл он медленно, и по дороге ещё два раза остановился и потряс головой, на тот случай, если мы всё-таки не поняли.

Я закрыл калитку и посмотрел на Леру. Она стояла с фонарём, в рубашке, в тапках на босу ногу, и смотрела в траву, куда ушёл ёж. Тени под глазами остались, а вот всё остальное на лице у неё двигалось.

— У тебя палец в крови, — сказала она.

— Заживёт.

— Пойдём, промою.

И мы пошли к дому, и по дороге я думал, что ёж разрядил обстановку больше, чем я сам, просиди я на диване с её рукой до утра.

* * *

Палец она промыла на кухне, под краном, и залепила пластырем из кухонной аптечки.

— Ты голодный, — сказала она, и вопроса в этом не было. — Что будем?

Я открыл холодильник и постоял перед ним. В прошлой жизни я перед холодильником не стоял, за меня в него смотрели другие. Здесь я стою перед ним каждый вечер и научился видеть в нём варианты. Сегодня вариантов было мало. Шашлык мы доели вчера, сыр остался кусочком, в яйцах я разбираться не хотел. И в морозилке, в дальнем углу, пакет креветок, крупных, в панцире. Лера брала их в мае для чего-то и забыла. Я вытащил пакет и положил на стол, и он застучал по дереву.

— Это что?

— Это ужин через двадцать минут. Если найдём чеснок и у нас остались спагетти.

Спагетти нашлись, полпачки, Лера достала их с верхней полки, встав на носки. Чеснок у нас был, и лимон был, и в холодильнике стояло белое с прошлого раза, недопитое, с пробкой, вставленной наискось. Перец нашёлся в шкафу, сушёный, стручком, из тех, что кладут в банки к огурцам. На большее в этом доме сегодня рассчитывать не приходилось, и большего не требовалось.

— Ставь воду, — сказал я. — Большую кастрюлю, полную. И соли.

— Сколько?

— Больше, чем тебе кажется правильным.

Она посмотрела на меня с сомнением, но насыпала, попробовала воду, кивнула. Кастрюля встала на дальнюю конфорку, и пока вода шла к кипению, мы чистили креветки. Вдвоём, над одной миской, они отходили под тёплой водой, и мы вытаскивали их по одной. Панцирь, лапки, хвостик, чёрную нить со спинки. У Леры это получалось аккуратнее, у меня быстрее, и к концу миски счёт был примерно равный. Панцири в отдельную миску, потом в мусор. Барон, лежавший у террасной двери спиной к нам, при слове «креветки» ничего не понял, а при запахе понял всё и повернул голову.

— Чеснок порежешь? — спросил я. — Лепестками, тонко. Зубчиков шесть.

— Шесть?

— Шесть. Чувствовать ты его не будешь, он весь уйдёт в масло, а масло его запомнит.

Она резала, и резала хорошо, лепесток к лепестку. Я тем временем налил в широкую сковороду масла. Оливкового, много, на палец, в этом блюде оно главное. Перчик разломил пополам и вытряхнул семечки в раковину.

Вода закипела. Лера опустила спагетти, они встали в кастрюле веером и стояли так, пока она не придавила их ложкой, и они легли.

— Восемь минут, — сказал я. — На пачке написано девять. Нам девять не нужно, они дойдут в сковороде.

— Ты это откуда знаешь?

— С пачки. Я умею читать.

Она фыркнула и засекла время на телефоне, а телефон положила экраном вверх, чтобы видеть.

Огонь под сковородой средний. Масло прогреть, но не дать задымить. Чеснок в масло, и вот тут надо стоять и не отходить, потому что между «золотистым» и «горьким» у чеснока секунд двадцать. Он зашипел, потом запел, лепестки пошли по краям в цвет, и я кинул к ним перчик. Масло взяло чеснок и перец, и по кухне пошёл дух, от которого Барон встал и с любопытством подошёл ближе.

Креветки в сковороду. Все разом, в один слой, они зашипели громче чеснока, и от них пошёл пар. Две минуты с одной стороны. Из серых они начали делаться розовыми с края, как проявляется снимок, и Лера, не спрашивая, взяла щипцы и стала переворачивать их, каждую, по одной. Я хотел сказать, что лопаткой быстрее, и не сказал, потому что лопаткой хуже. Плеснул белого, полстакана, оно ухнуло в масло и вскипело, и к чесноку добавилось кислое. Выжал половину лимона прямо в сковороду, рукой, косточки Лера выловила ложечкой.

— Мешай спагетти, — сказал я. — Слипнутся.

— Мешаю.

— Дай мне полчашки воды из кастрюли. Из-под них.

Она зачерпнула кружкой, той, с котом, другой под рукой не было, и подала. Вода из-под спагетти была мутная, с крахмалом, и я влил её в сковороду. Масло с водой сначала разошлись, потом сошлись, соус загустел и стал держаться на креветках, и это, собственно, весь фокус, ради которого воду и берут из под спагетти. Телефон у Леры пискнул. Восемь минут.

Она слила спагетти в дуршлаг над раковиной, пар ударил ей в лицо, она отвернулась, и я перехватил дуршлаг и вывалил их в сковороду. Перемешали вдвоём, я щипцами, она вилкой, спагетти взяли масло, соус лёг на них лаково, и креветки попрятались между нитями. Соль. Ещё лимона, чуть.

Выключил. Сковороду поставил на стол на деревянную доску, прямо так, без тарелок, две вилки воткнул в горку.

— Из сковороды, — сказал я. — Пока горячее. И креветки не выбирать, всё по-честному.

Лера намотала на вилку, подула, отправила в рот, закрыла глаза…

— Ген.

— М.

— Это что было?

— Спагетти с креветками. Итальянцы это делают в каждой второй забегаловке, ничего хитрого.

— И ты это тоже умеешь.

— Я и подъёмник умею. Ты, кстати, половину сама сделала. — Я намотал на вилку. Спагетти были упругие, соус на них был горячий, чесночный, с лимоном, и креветка попалась в самой середине.

— Я мешала.

— Ты мешала, резала, переворачивала — это называется команда.

Ели мы из одной сковороды, вилки цеплялись друг за друга.

— Мама бы сказала, что макароны на ночь так себе затея, — сказала она, не поднимая головы.

— И была бы права. Мы ей не скажем.

Она засмеялась в вилку и отмахнулась свободной рукой.

Говорили мы о всякой ерунде. Про угол под чайник, который я нарисовал мелом Толяну, и про то, что он собирается там поставить на стену дополнительную шумку, чтобы я не слышал, как он жуёт. Про Палыча с тремя миллиметрами на отливе, Лера сказала, что взяла бы Палыча к себе на приёмку ткани, если бы он умел отличать сатин от поплина, и я сказал, что он научился бы за день, из принципа. Про Мишку, они сегодня с Никитой обсуждали где будет стоять мойка, и я у ворот минуту стоял и смотрел на это. Она рассказала, как Галина Петровна принесла ей на подпись бумагу, и в бумаге стояло слово «нецелесообразно», и Лера двадцать минут выясняла, что это значит. Барон под столом получил две креветки, очищенные, без чеснока и без спагетти, и решил, что мы прощены.

— А я огурцы засолила, — сказала она, когда сковорода уже опустела и мы сидели над ней, не убирая. — Днём. В хозблоке, там прохладно. Пока тебя ждала.

Я посмотрел на неё.

— Все три пакета?

— Все три. По бабушкиному рецепту, как она диктовала. Смородиновый лист, хрен корнем, я его тёрла и плакала, он хуже лука. Чеснок, укроп зонтиками, его я у Тимура выпросила. — Она повертела в пальцах вилку. — Мне нужно было себя чем-то занять, Ген. Руками. Сидеть с блокнотом я больше не могла, встала и пошла солить.

Я это себе представил. Она в хозблоке, среди лопат и вёдер, трёт хрен на тёрке и плачет от хрена, и, скорее всего, не только от него, и трёт дальше. Под рёбрами стало тесно.

— Ну молодец, — сказал я. — Будут у нас солёные огурцы.

— Через месяц. Бабушка велела раньше не трогать.

— Тогда через месяц и попробуем.

Она кивнула, и «у нас» с «попробуем» прошли между нами без остановки, и никто на них не споткнулся.

* * *

Легли поздно, во втором часу. Сковороду я всё-таки помыл, Лера вытерла, и на лестнице она шла впереди меня и не проверяла, иду ли я следом. В спальне я разделся, зацепив бедром тумбочку, по обыкновению, и Лера сказала из темноты «ну вот, всё как у людей». Я лёг, и сорока сантиметров простыни между нами сегодня не было. Она положила голову мне на плечо, я обнял, и спали мы так, пока рука у меня не затекла, а потом я её вытащил, и Лера во сне перебралась ко мне на грудь и там осталась.

Проснулся я от воды. За стеной шумел душ, за окном уже светлело, и её сторона была тёплая, ушла только что. Я полежал. Потом встал, пошёл на шум.

Она стояла под водой спиной ко мне, с закрытыми глазами, волосы облепили плечи. Обернулась на шаги. Ничего не сказала, только подвинулась, освобождая под струёй место, и я встал рядом.

Дальше было то, о чём никому не расскажешь. Барона был внизу, лежал на коврике и, наверное, вздыхал, потому что режим сбился и никто не шёл за поводком. На работу Лера в это утро опоздала, опоздала сильно, и когда она, уже одетая, стоя на одной ноге, натягивала туфлю, а второй рукой держала тост, у неё звонил телефон, и она на него не смотрела.

Тарелки под тарелкой сегодня не было. Была она сама, с тостом в зубах.

Завтракали на бегу. Кофе я налил ей в дорожную кружку, тост с сыром она доедала стоя, у стойки, одной рукой, второй застёгивала на запястье часы, я ей помог. Волосы у неё были ещё мокрые, собранные на скорую руку, с одной пряди на воротник капало, и она этого не замечала. Я заметил и трогать не стал, пусть капает, воротник высохнет. Барон ходил за ней по кухне и заглядывал в лицо, он с утра ещё не понимал, гуляют сегодня или нет, и на всякий случай напоминал о себе.

— Где мои ключи?

— На столике у камина. Рядом с телефоном, ты его вчера экраном вниз положила.

— Я на первую встречу уже не успеваю, — сказала она в кружку. — Маша мне три раза написала.

— Ты начальник, тебе можно. Ну, скажи, что пробки, в конце концов.

— В девять утра из посёлка? — Она допила, поставила кружку, посмотрела на меня, сделала шаг в мою сторону, поцеловала, потом отстранилась и тихо сказала. — Ген. Я не знаю как ты это делаешь, — она неопределенно показала ключами куда-то вверх, на лестницу, на ванную, на нас. — Но… Так просто не бывает.

Я стоял с её сумкой в руках, собирался подать. Подал. И сказал, потому что оно само сказалось:

— Много чего не бывает. А оно, видишь, есть.

Она поняла с полсекунды и смотрела на меня. И засмеялась. Громко, на всю кухню, так, что Барон поднял голову с коврика и стукнул хвостом, на всякий случай, чтобы не остаться в стороне. Я засмеялся тоже. Стояли мы на кухне, она с сумкой, я с её пустой кружкой, и смеялись мы над одним и тем же, и оба это знали, и никто не стал произносить вслух, над чем.

— Ужас, — сказала она, вытирая глаз пальцем, чтобы не размазать. — Уехала. Вечером буду поздно. Ты Барона выгуляй, пожалуйста, я не успела.

— Выгуляю.

Она еще раз поцеловала меня, быстро, в угол рта, и на пороге обернулась.

— И калитку смажь. Скрипит.

Дверь закрылась, через минуту за окном заработал мотор, и ворота поехали, и вот тут я заметил, что стою и жду. Звук был, ждал я другого. Обернётся ли она у ворот. Она обернулась. Подняла руку. Я поднял свою.

Ворота закрылись, и я пошёл за поводком, потому что подъёмник в Серпухове тоже ждал, и жизнь моя, судя по всему, продолжалась, никто её не отменял. У калитки Барон обнюхал место, где ночью уходил в траву ёж, и посмотрел на меня. Я развёл руками. Он фыркнул и пошёл вдоль забора дальше.