Глава 8

В посёлок я въехал уже в темноте. На КПП горел белый свет, и Тимур вышел из будки, узнал машину и поднял руку. Я махнул в ответ. Шлагбаум пополз вверх раньше, чем я успел притормозить, он меня за полгода выучил, а я его, и на этом наше знакомство держалось лучше многих.

Свернул на нашу улицу. Фары выхватывали одинаковые заборы и чьи-то закрытые ворота, где-то горели окна первого этажа, где-то хозяин возился у машины под фонарём с открытым капотом. Обычный вечер, но сегодня я замечал каждый забор. Я ехал медленнее, чем езжу по этой улице, и придумывать себе объяснение не стал.

Наверху у нас было темно. Из кухни-гостиной пробивался приглушённый жёлтый свет. Я нажал кнопку на пульте, ворота дрогнули и поехали в сторону, и первое, что я увидел во дворе, была её машина на своём месте. Увидел и выдохнул. Чего я ждал, что её не будет? Похоже на то. Полдня я возил в себе эту мысль и ни разу не дал ей выговориться, а она, оказывается, и без разрешения дожила до ворот.

Поставил «Киа» рядом и заглушил мотор. С мотором пропало всё. Остался редкий треск остывающего железа и моё дыхание, и оно было громче железа. Я посмотрел на дом. Вот он, дом. Ещё вчера это слово не требовало пояснений. Теперь требовало, и пояснять его предстояло не мне.

Я положил ладонь на ручку двери и так и сидел. Можно было завести мотор обратно. Съездить в Серпухов, проверить подъёмник. Позвонить Толяну и спросить, как там анкера, хотя он час назад сказал, что залили. Вернуться в Дубки и заночевать у бабушки, она предлагала. Организм подкинул вариантов пять штук, и ни один не годился, потому что у всех была одна цель — сбежать. Я усмехнулся и качнул головой. Хватит. В прошлой жизни я заходил в переговорные, где меня ждали люди с намерением меня съесть, и заходил без паузы у двери. Здесь меня ждала женщина, которая просила её не торопить. Ей я обещал, а себе, выходит, нет.

Открыл дверь. На улице было прохладнее, чем в Дубках, вечер брал своё. Я захлопнул машину, дождался, пока ворота закроются, и пошёл к дому.

Ключ доставать не пришлось, дверь оказалась открыта. В прихожей горел только маленький светильник у зеркала. Кофту на крючок, кроссовки к стене, поставил аккуратно, носками к плинтусу, сам не знаю зачем. Барон не прибежал. Обычно к этому моменту он уже стоял в коридоре и делал вид, что оказался здесь совершенно случайно.

— Барон? — позвал я.

В ответ застучали когти. Он вышел из гостиной, ткнулся носом в ладонь и махнул хвостом один раз, а когда я обычно возвращаюсь, он машет десять и ещё сбивает что-нибудь со столика. И ты туда же, подумал я. Он посмотрел снизу вверх, я погладил его по голове и пошёл дальше, а он пошёл за мной, тоже как-то по-служебному, без обычной толкотни в ноги.

В гостиной камин горел негромко, несколько поленьев уже прогорели, красные угли и редкая искра. Лера сидела на диване боком к огню, поджав под себя ноги. На ней были домашние штаны и большая светлая рубашка, по-моему, моя. Волосы распущены, лежали на плечах.

Я остановился где-то между кухней и гостиной. Она услышала. Сначала повернула голову, потом чуть встрепенулась, и глаза наши встретились.

Веки припухли. Кожа под глазами лежала иначе, чем всегда, тоньше, с тенью. Если не знать, не заметишь. Я знал. Плакала, и когда, недавно или днём, по этому не угадаешь.

Первой мыслью было подойти, но я остался на месте, взявшись рукой за спинку кухонного стула. Тишина тянулась, и Барон лёг между нами на пол, как ложатся на границе, чтобы никто её не переступил.

— Привет, — сказал я.

Голос вышел обычный, и это меня удивило.

— Привет, — сказала она и снова замолчала.

Я снял руку со спинки. Хотел спросить, ела ли она. Хотел сказать, что бабушку выписали и она уже дома, что Маркиз встречал на заборе, что огурцы вымахали с кабачок. Любая из этих вещей ещё вчера стала бы разговором на полчаса, с её смехом и с моими подробностями. Сегодня всё это звучало бы как попытка спрятаться за огурцы. Поэтому я не сказал ничего.

Лера опустила глаза, провела большим пальцем по костяшке другой руки, туда и обратно, потом снова посмотрела на меня.

— Я думала, ты уже не вернёшься.

* * *

Я подошёл и сел рядом. Диван просел под нами обоими, она чуть качнулась ко мне, как качается вода в стакане, и я взял её руки. Обе. Они были холодные, у камина она грела, видимо, всё, кроме рук. Она их не отдёрнула.

— С чего ты так решила?

Она молчала. Я не торопил, у меня было время, в этом доме сегодня его никто не считал. Огонь потрескивал, полено с краю осело и рассыпалось на угли. Барон устроился на ковре у дивана, вытянул лапы и положил на них морду, и интерфейс у меня, соответственно, был выключен. Хорошо. Читать её сегодня я собирался тем, что было при мне и до интерфейса, глазами и ушами.

— Я весь день думала, что ты сейчас можешь так решить. Что мне будет легче без тебя. И уехать. Ты бы это сделал красиво. Ты так умеешь.

Мне хотелось сказать, что нет. Что я перебирал в машине варианты и все выбросил. Но я промолчал, потому что она не закончила, а моё «нет» сейчас стоило бы столько же, сколько любое «нет» от человека, который вчера рассказал ей про Мальдивы.

— Я не могу вот так сразу поверить в то, что ты мне вчера говорил. — Она сказала это без всякого выражения, глядя в огонь, и я слышал, сколько труда стоит ей держать голос на одной ноте. — В переселение душ. Не могу. Я пыталась весь день. Утром уехала в офис, потому что дома не могла, отменила две встречи, села с блокнотом. Ты знаешь, как я делаю с контрактом, я умею правильно разложить по полочкам.

— Два столбца.

— Два столбца. — Она усмехнулась, чуть-чуть, одним уголком. — В левом всё, что я про тебя знаю точно. Серпухов, «Диагност», Толян, Барон, как ты чистишь картошку. В правом всё, чему в левом нет объяснения. Английский, на котором ты с Алишером говорил, когда думал, что я не слышу. Ройтман. Как ты бабушку в частную кардиологию одним звонком положил, у меня так не выходит, а у меня склады в двух странах. Плов. Галина Петровна у кулера. Мужик с акварелями, которому ты за одну поездку жизнь развернул. И бабушка. Ты не нее не смотришь как на чужого человека. Люди, которые присматривают за чужой старушкой, так себя не ведут. Я это ещё в самый первый раз заметила и объяснила себе тем, что ты просто добрый. Я писала и остановилась, потому что правый столбец кончаться не хотел, а левый кончился на картошке.

Я слушал. Она перечисляла меня, как перечисляют имущество при разводе, и в этом не было злости. Она инвентаризацию проводила, честную, такую, какую я сам провёл на диване на Ворошилова в первую ночь.

— И я стала искать обычное объяснение. — Пальцы у неё в моих руках шевельнулись. — Мне это было нужно, Ген. Ты пойми. Если объяснения нет, то я стою на полу, а под полом ничего. Я так всю жизнь жила, что у всего есть цена и есть причина, и меня это держало. Кирилл, Инга, мама, Костя из клиентского отдела, всё имело объяснение, даже когда было больно, и я справлялась, потому что понимала, как оно устроено. — Она посмотрела на меня. — Я перебрала всё. Тюрьма, где тебя научили. Работа на кого-то, кого нельзя называть. Чей-то сын с деньгами, которому надо спрятаться. Или просто очень способный человек, который прочитал много книг и запомнил. Каждое объяснение я примеряла к правому столбцу, и оно закрывало три строчки из двадцати, а остальные торчали.

Она отпустила одну мою руку, поправила прядь волос, убрав её за ухо и снова нашла мою ладонь. Всё это она сделала, не глядя, и я подумал, что это, наверное, и есть ответ на её вопрос про блокнот. Руки помнят.

— И вот тут я поняла, что ты не врёшь. — Она произнесла это, глядя мне в глаза, и не отвела взгляда. — Понимаешь, обычный человек так не разговаривает и чужие проблемы мимоходом, между заправкой и поворотом, тоже обычно не решает. И людей вокруг себя так не держит, как ты держишь Толяна, Олю, Палыча, вот этого, — она кивнула на Барона, не глядя, — и меня. Ложь так не работает, Ген. Ложь закрывает одну дыру и оставляет остальные. А у тебя одно объяснение закрывает весь правый столбец целиком, и это самое дикое объяснение из всех. Я это вижу. Я не могу это принять, а вижу.

Я открыл рот. Она подняла руку и прижала указательный палец к моим губам, легко, кончиком.

— Молчи. Дай сказать, я сегодня целый день это обдумываю.

Я закрыл рот. Палец она убрала, но не сразу.

Продавить сейчас я мог бы. Я знаю, где у людей рычаги, я вчера на террасе перебирал доводы, от которых у неё не осталось бы аргументов к утру. Рычаг был у меня в руках, я его видел. Я его не тронул. Это было решением, и далось оно труднее любого нажима, потому что нажимать я умею, но сейчас это было не нужно.

— Я слишком долго жила с человеком, который всё решал за меня. — Она сказала это без нажима, как называют год рождения. — У меня мама всегда знала, как правильно. Хомяков мне откладывали до лучших времён, акварели снимали со стены, потому что портят обои. Я научилась хотеть заранее поменьше, чтобы не расстраиваться, когда решат за меня. Потом я уехала, и мне казалось, что я это в себе вылечила. А потом Кирилл. Потом Инга. Те, кому я доверяла, оказывались не теми, и каждый раз я узнавала об этом последней. — Она усмехнулась снова, и на этот раз усмешка была на себя. — У меня, Ген, выработалась привычка проверять людей, как я проверяю ткань на разрыв. Тянуть, пока не порвётся. Я не могу это отключить. Даже для тебя не могу. Я вчера полночи тянула и не порвала, и это меня, честно, испугало сильнее, чем если бы порвала.

Барон на ковре вздохнул, длинно, и она посмотрела на него, потом обратно на меня.

— И вот что я поняла к вечеру. Максима я не знаю. Я видела его фамилию в новостях, и всё. Таксиста Гену, у которого всё сгорело и который таксовал по шестнадцать часов, я тоже не застала. Я села в машину в Домодедово к кому-то третьему, и с ним я потом летала на Палаван и с ним же готовила плов для Алишера. Его я и полюбила. Такого, какой сидит сейчас на этом диване и молчит, потому что я попросила. — Она сжала мои пальцы. — Мне всё равно, кем ты был. Таксистом, миллиардером, космонавтом, кем угодно. Это я говорю тебе как есть, и это единственное, в чём я сегодня уверена целиком.

Она замолчала, и я подумал, что это конец, но она набрала воздуха ещё раз.

— А вот чтобы принять остальное, мне нужно время. Сколько, я не знаю. Я не буду тебе врать, что справлюсь за неделю, я не справлюсь. И пока я думаю, у меня к тебе одна просьба. Не решай за меня, чем это кончится. Ты умеешь решать за людей, и ты решаешь хорошо, и я это в тебе люблю, но здесь не надо. Здесь я сама. — Она посмотрела на камин и добавила тише: — И не уезжай.

Я кивнул. Один раз, потом ещё, потому что первый кивок она, кажется, не увидела, она смотрела в огонь.

— Хорошо, — сказал я.

Вышло тихо, у меня сел голос, и я не стал его прочищать. Больше я ничего не сказал. Всё остальное, что у меня было, я вчера на террасе свернул и убрал в карман, и карман этот сегодня открывать я не стану. Я просто держал её руку, и она грелась.

* * *

Через какое-то время я её обнял. Не резко, просто потянул к себе и она поддалась. Прижалась лбом мне под ключицу, туда же, куда вчера во дворе, когда вышла из машины. Рубашка на ней и правда была моя, я узнал её по второй пуговице снизу, которую сам пришивал белой ниткой, потому что серой в доме не нашлось. Барон поднял голову и посмотрел на нас. Решил, видимо, что тут справятся без него, лёг обратно, только перебрался поближе и привалился боком к её ноге, которая свесилась с дивана.

Сидели мы долго. Полено в камине догорело до конца и осело в угли полностью. Лера заговорила, не поднимая головы:

— Ты голодный? — спросила она мне в рубашку.

— Голодный, но это подождёт.

— Хорошо. — Головы она так и не подняла. — Можно мы ещё так посидим?

— Можно, конечно.

Посидели ещё минут двадцать, а может, и дольше, у камина я на часы не смотрел. Я слушал, как она дышит, и дыхание выравнивалось, и плечо под моей ладонью стало мягче. Потом она вдруг шевельнулась, как вспоминают про невыключенный утюг.

— А что там бабушка?

И запнулась. Я это поймал сразу, на слове «бабушка» у неё что-то сбилось, как сбивается шаг на неровной ступеньке. Она произнесла его как всегда, а услышала иначе. Вчера бабушка была чужой старушкой, за которой я присматриваю. Сегодня в этом слове сидела моя родная бабушка, бабушка Максима, и Лера это произнесла раньше, чем подумала, а подумала уже на выдохе.

Я не стал делать вид, что не заметил. И объяснять не стал.

— Забрал. Отвёз в Дубки, всё нормально. Давление сто тридцать восемь, Соломатина выписала с условиями, никаких грядок в жару и никаких стрессов. — Я говорил обычным голосом. — Маркиз ждал на заборе. Орал так, будто она его специально бросила, а потом повёл в сени показывать трофеи. Пять хвостов. Она его кормильцем назвала. Огурцы вымахали с кабачок, половину в компост.

Лера кивнула куда-то мне в плечо.

— Хорошо, — сказала она.

Бабушка сказала на лавке: живи рядом, как жил, не доказывай. Я сейчас делал именно это и обнаружил, что у совета есть цена, про которую она не предупредила. Жить как жил означало говорить про огурцы и хвосты с человеком, который вчера услышал от меня про Мальдивы, и говорить нормальным голосом, без проверки, как оно доходит. Голос у меня был, я его в такси натренировал на людях, которым в ту минуту приходилось куда хуже, чем мне сейчас. Проверять, как доходит, я себе запретил.

Про то, что бабушка спрашивала о ней, я не сказал. Это можно было сказать позже, когда будет к чему. Лера не спросила, и я решил, что она права, спрашивать сегодня про бабушкино мнение было бы всё равно что справляться о результате, пока сама ещё считает.

Телефон на столике у дивана зазвонил. Её телефон, не мой. Она посмотрела на экран, не двигаясь, потом села прямо, и я убрал руку. На экране стояло имя, я его прочитал вверх ногами. Оно мне ни о чем не говорило.

— Я отвечу, — сказала она. — Это недолго, надеюсь.

Она провела пальцем по экрану и поднесла телефон к уху, и мне даже с полуметра было слышно, что на той стороне не здороваются. Голос из трубки шёл сплошным потоком, высоко, со срывами, я разбирал отдельные слова, «подставили», «три месяца», «аванс», «ты знала», потом снова «подставили», и дальше сумма, которую я расслышал целиком, и она была серьёзная.

Барон поднял голову от чужого крика, посмотрел на телефон, потом встал, потянулся и пошёл к террасной двери. Проверить, всё ли снаружи в порядке, раз в доме кто-то орёт. Он дошёл до двери и там сел, и интерфейс включился.

Я посмотрел на Леру, потому что не мог не посмотреть.

Серебро. Гладкое, спокойное, как лезвие, которое положили на стол. Ржавчины я не нашёл вовсе, и оранжевого жара тоже, она этим разговором не наслаждалась. Только под серебром тонкой лазурной нитью лежало что-то похожее на облегчение, и оно, я думаю, было не про собеседника. Она держала трубку и слушала, и по лицу у неё не проходило ничего, будто голос из телефона был сводкой погоды из другого региона.

Барон вернулся, лёг, и всё погасло. Я и без интерфейса видел, что она ждёт. Ждёт, пока человек выговорится до конца, как ждут, пока стечёт вода.

Крик в трубке пошёл на убыль. Ещё два слова, потом тишина.

— У тебя всё? — спокойно спросила Лера.

Она выдержала паузу. Долгую, в ней уместилось бы «алло» и ещё одно «алло», но на той стороне молчали.

— Я искренне рада за тебя, — сказала она, и положила телефон на столик экраном вниз.

Ни одного лишнего движения после этого она себе не позволила. Взяла со столика плед, набросила себе на колени, поправила угол, и только тогда повернулась. Я, видимо, держал бровь поднятой, потому что она на эту бровь ответила.

— Это Мостовой. Ну, тот, с Турцией. — Она сказала это чуть задумчиво, глядя на телефон. — Помнишь, ты тогда за минуту придумал, что положить на стол, чтобы Инга унесла. Настоящий контракт с фирмой, у которой три раза менялось юрлицо и два проигранных арбитража. Он его перехватил. Радовался, звонил мне поблагодарить. Сегодня турки не вышли на связь, аванс ушёл, поставки нет, и он решил, что я его подставила. — Она подумала. — Он, в общем, прав. Только подставила его собственная жадность, я ей просто не мешала.

Я молчал. Про минуту помнил, минута была на кухне, у этого же стола.

— Ты не думай, что я это к чему-то. — Она подняла на меня глаза. — Я не мистику тебе сейчас рассказываю. Я рассуждаю. Один такой ход, ладно, повезло, я бы так и записала в левый столбец. Но я за полгода их насчитала десятки. Инга, плов, Галина Петровна, узбеки, Орлов, про которого ты мне говорил в марте, что он опаснее Дроздова, когда все считали наоборот, Мостовой вот сегодня. — Она провела ладонью по пледу, разглаживая. — На одном ходе логика держится. На десятках у неё начинают трещать швы, я это по ткани знаю. Слишком много сходится, Ген. Слишком много, чтобы дальше делать вид, что это обычная история про способного таксиста.

Она замолчала, и я понял, что она не сказала «я поверила». Она сказала то, что могла сказать честно, и ни словом больше, и за это я ей был благодарен, как бывают благодарны за точную цифру.

Я ничего не ответил. Барон у дивана вздохнул на всю гостиную, и Лера положила руку ему на голову, а второй, не глядя, снова нашла мою.