Глава 7

Окно наверху не горело уже с полчаса, а я всё сидел. Барон лежал у ноги и делал вид, что тоже думает. Потом ему это надоело, он поднялся, отряхнулся и посмотрел на дверь. У собаки режим, и ломать его из-за моих переживаний никто не собирался.

Я встал. Ноги затекли, доски крыльца к ночи остыли совсем, и в доме после террасы показалось душно. Барон прошёл на свой коврик, покрутился и лёг. Я выключил свет на кухне, проверил дверь на террасу и пошёл наверх без всяких мыслей, просто потому, что пора было ложиться.

В спальне было темно. Шторы она задёрнула, от окна оставалась только серая полоска по краю. Лера лежала на своей стороне, спиной ко мне, и одеяло на ней поднималось и опускалось медленно. Спит она или нет, я по этому определить не мог. Женщина, которая не спит, умеет дышать как спящая, это я знал ещё по прошлой жизни, и вспоминать, по кому именно, сейчас не хотел.

Раздевался я как в чужой квартире. Джинсы на стул, чтобы не звякнула пряжка. Футболку через голову, не спеша. Тумбочку обошёл по дуге, днём я цепляю её бедром через раз, сейчас было нельзя. Лёг на свой край, и матрас всё-таки качнуло. Она не пошевелилась.

Лежал на спине и слушал. Сам старался дышать потише, будто моё дыхание могло ей помешать, и в какой-то момент поймал себя на том, что не дышу вовсе. Повернуться на бок я боялся.

Барон лежал внизу, прямо под нами, метрах в восьми через перекрытие, и интерфейс молчал. Я впервые порадовался, что дом у Леры не такой уж большой. Читать её сейчас я бы не смог. Вернее, смог бы, и в этом была вся беда.

Внизу включился холодильник, тихонько погудел и затих. У соседей через два участка пролаяла собака, Барон ей не ответил, значит, свои. Я велел себе думать про завтра. Подъёмник, кран Крылова, куда ставить стапель. Думать не получалось, зато думалось про сорок сантиметров простыни между нами, которых еще утром не было.

Потом я провалился, и момента этого не заметил. А вот как прогнулся матрас, заметил.

Лера придвинулась спиной, медленно, сантиметрами, как двигаются во сне, когда тянет к теплу. Потом её рука нашла мою. Взяла за запястье, тёплая, сонная, и потянула на себя, и моя ладонь легла ей на живот. Сверху она накрыла её своей и затихла.

Я замер. Лежал и боялся шевельнуться, будто под рукой у меня стояло чужое снаряжение, а я в нём ничего не понимал. Голова её сейчас, по-моему, в этом не участвовала. Тело за полгода запомнило, где по ночам должна лежать моя рука, и достало её, как достают одеяло, когда стало холодно.

Я держал ладонь как можно легче и не притягивал. Лежал и думал одно, кругами, пока снова не уплыл. Тело помнит. А что помнит голова, узнаю утром.

* * *

Но утро я встретил один. Её сторона уже остыла, я проверил ладонью, хотя и так было ясно. Внизу стояла тишина. Я выглянул в окно, её место у ворот было пустое, и Барон сидел у вольера и смотрел туда, куда уехала её машина.

На кухонном столе стояла тарелка, накрытая другой тарелкой. Я поднял верхнюю. Омлет с беконом, ещё тёплый, значит, уехала минут двадцать назад. Рядом ничего. Ни записки, ни смайлика на салфетке. В прошлый раз тут лежал листок с «Целую», и листок этот у меня до сих пор цел. Сегодня был омлет.

Любая записка была бы легче. Даже «нам надо поговорить», с ней хотя бы понятно, куда идти. А тарелка молчала, и я стоял над ней с верхней тарелкой в руке и понимал, что прочитать её не смогу, сколько ни смотри.

Я сел и съел омлет, пока тёплый.

* * *

Доел, вымыл обе тарелки и набрал Соломатину. Она ответила со второго гудка, голос у неё был бодрый, врачебный, с утренним обходом на фоне.

— Геннадий, всё хорошо. Давление держится, ночь спала. После двух приезжайте, к тому времени придут последние анализы и я потом выписку оформлю. Если что-то пойдёт не так, я сама позвоню, вы не дёргайтесь.

— Спасибо вам.

— Не за что пока. Творог ей купите. Без сметаны.

Я убрал телефон и почувствовал, что плечи опустились на сантиметр. Одна дверь из тех, что я ночью пересчитывал на террасе, прикрылась сама, без моего участия. Бабушку выписывают. Значит, хоть что-то в этой жизни идёт по плану.

Барона я оставил на улице, Тимур кивнул у шлагбаума, и я поехал в Серпухов.

Ангар слышно было от заправки. Болгарка, потом молоток по железу, потом кто-то крикнул «держи», и снова болгарка. Я поставил машину у старого бокса и пошёл на звук.

Ангар стоял, все три внутренние стены тоже, как Толян и обещал. И ворота стояли, все четыре, серые секционные, с наклейками завода, каждые на свой пролёт, под сервис, под мойку, под диагностику и под кузовню. Две недели назад это была скелет с крышей, и я ходил по нему, как по плану на бумаге. Сегодня по нему ходили люди с рулетками и спорили, и коробка от этого сделалась сервисом.

Толян стоял посреди пролёта с куском мела и мерил шагами от стены до стены. Гриша, кузовщик, стоял рядом и не соглашался.

— Стапель сюда не влезет, — говорил Гриша. — Ты ещё вытяжку не считал.

— Вытяжка у стены будет.

— У какой стены? Тут окно.

— Окно заложим.

— Гена! — увидел меня Толян. — Скажи ему, что окно заложим.

— Окно не трогаем, — сказал я. — Гриша, стапель ставь ближе к воротам, вытяжку выведем через крышу. Крылов обещал проход.

Гриша посмотрел на меня, потом на Толяна и пошёл мерить от ворот. Толян вздохнул и почесал мелом затылок, и на затылке осталась белая полоса.

— С утра так, — сказал он. — Каждый себе угол отбивает. Саня хочет покрасочную у дальней стены, Мишка с Никитой мойку уже поделили, кто справа, кто слева. Дима шиномонтаж требует у входа, чтобы клиенту не ходить. Я один без угла остался.

— Тебе-то какой угол?

— Под чайник. — Он сказал это без улыбки, и я понял, что вопрос серьёзный. — Ген, у нас в старом боксе чайник стоял на верстаке, между ключами. Потом там же рядом стоял куллер. Каптерку мы оборудовали под офис. Я семь месяцев пил чай с привкусом WD-40. Хочу угол.

Я взял у него мел, дошёл до дальнего левого угла, где стена сходилась с задней, и нарисовал на бетоне прямоугольник три на четыре и дверь в нём короткой чертой.

— Здесь кабинет. Наш. Столы, сейф, стул для клиента.

Толян кивал, глядя на прямоугольник. Я провёл от него линию вдоль стены и нарисовал второй, поменьше.

— А через стенку от кабинета зона под перекусы. Стол, микроволновка, холодильник и твой чайник. Вода из кулера, чтобы с крана не таскать.

— Через стенку от начальника? — Толян посмотрел на меня с сомнением. — Кто же там есть будет. Ты же будешь слышать, как я бутерброд жую.

— Стенку сделаем толстую — делов то⁈

— Обещаешь?

— Мелом же нарисовал.

Он засмеялся и забрал у меня мел обратно, пока я ещё чего-нибудь не нарисовал. Мишка в дальнем пролёте объяснял Никите, где будет стоять мойка высокого давления, и показывал руками, а Никита кивал и что-то говорил в ответ. Оля тоже была тут. Она ходила с телефоном вдоль стен и снимала, потом остановилась у моего прямоугольника и сняла его тоже.

— Это что? — спросила она.

— Кабинет.

— А выглядит как парковочное место.

— Всему свое время.

Палыча я нашёл не в ангаре. Он стоял у старого бокса, у ворот, которые я варил ещё зимой, когда петли вырывало из-за перекоса. Стоял и ничего не делал. Ладонь лежала на створке, так кладут руку на капот перед продажей.

Я подошёл и встал рядом. Он не повернулся.

— Двадцать лет я сюда ходил, — сказал он воротам. — Ещё при жене. Она мне сюда обед носила, когда я тут «шестёрку» перебирал. В контейнере, с крышкой. Потом перестала носить, потом перестала вообще.

Поправлять тут было нечего, и я не поправлял.

— Ты не думай, — сказал он и повернулся. Глаза у него были сухие, только сощурены сильнее обычного. — Не дождёшься. Я тебе ещё на открытии второй очереди буду замечания писать. У тебя в новом ангаре отлив на третьих воротах криво стоит, я утром померил. Три миллиметра.

— Крылов переставит.

— Крылов переставит, а я проверю.

Он снял ладонь с ворот и пошёл в ангар, чуть быстрее, чем ходит обычно, и я за ним не пошёл. Человеку надо было, чтобы его уход отсюда никто не видел.

К двенадцати план сложился. Стапель у ворот, покрасочная у дальней стены, мойка на своих двух половинах, шиномонтаж у входа, мой прямоугольник в углу. Главная работа на сегодня оставалась одна, перевезти подъёмник из старого бокса и поставить на новое место. Крылов обещал манипулятор и двух своих людей к двум часам, Толян уже вывесил подъёмник и открутил анкера.

— Я по делам поехал, — сказал я Толяну. Тот кивнул.

— Езжай, — он вытер мел с рук о штаны, и на штанах осталось белое. — Мы тут уже сами справимся. Ты всё, что надо, мелом нарисовал.

— Если что…

— Если что, я тебе позвоню и скажу, что всё нормально. Езжай.

Я ещё раз обошёл ангар. Постоял у своего прямоугольника. Гриша уже мерил стапель от ворот, и выходило, что влезает. Из старого бокса тянуло горелым железом, там Саня резал старый верстак, который в новый ангар решили не брать.

Получается, подумал я, простая мысль без оговорок. Тут всё можно было потрогать руками, померить, нарисовать мелом и передвинуть, если не влезло. Дома у меня стоял вопрос, к которому рулетку не приложишь, и я уезжал от него сюда, где вещи слушались.

* * *

В магазин я заехал по дороге, в Туле, в большой, с тележками. Тележку брать не стал, взял корзину, и через десять минут пожалел.

Творог, как велено, на сметану посмотрел и прошёл мимо. Кефир, два пакета. Яблоки взял зелёные и бананы, потому что калий, это я откуда-то помнил, из какой жизни, неважно. Хлеб взял серый, масло и сыр.

У колбасного отдела я постоял и пошёл дальше. Соломатина сказала беречься, и я прикинул, что половина магазина бабушке теперь противопоказана. Вторую половину мне ещё в прошлом году запретил гастроэнтеролог, так что ходили мы с ней, выходит, по одному отделу. Хорошая компания.

Клиника стояла на краю парка, я в ней уже ориентировался, третий этаж, лифт налево. Соломатина ждала в кабинете с папкой. Папка была толстая, за десять дней бабушку изучили лучше, чем меня Орлов.

— Вот выписка. Вот ЭКГ, сравните с той, что при поступлении. — Она положила две ленты рядом, и я посмотрел, как смотрят на два одинаковых чека. — Вот схема приёма, я всё написала крупно, там новые дозы, старые ей больше не нужны. Контроль через месяц, у меня.

— Что можно, что нельзя?

— Соль ограничить. Жирное убрать. Грядки в жару запретить, она мне про огурцы каждый обход рассказывала. — Соломатина закрыла папку и посмотрела на меня поверх очков. — И стрессов не надо. Совсем. Сердце у неё сейчас как двигатель после капиталки. Работает, но обкатывать надо тихо. Кто её тогда так разволновал, я не спрашиваю, но больше таких гостей к ней не пускайте.

Про гостью с помадой она не знала ничего и попала точно. Я кивнул. Пускать Марго к бабушке второй раз я не собирался, и как именно я это сделаю, я еще не придумал.

Палата была в конце коридора, одноместная, с окном на парк. Постучал, открыл.

Бабушка сидела на заправленной кровати с пакетом на коленях, собранная, кофта застёгнута, туфли стоят у ножки кровати ровно, и на голове васильковый платок, выходной, в нём она ездит в Тулу. Увидела меня, и лицо у неё поехало в улыбку, всё сразу, от глаз до подбородка.

— Максимушка. Здравствуй.

Дверь за мной уже закрылась. Я это проверил взглядом, прежде чем ответить, и она это заметила и кивнула. Правило соблюдено.

— Здравствуй, бабуль. Ты чего сидишь, как на вокзале?

— А чего лежать. Десять дней лежала. — Она протянула мне пакет. — Тут халат, что привозил, и очки запасные. Карамельки я раздала, сестричкам. Пойдём, а то они меня ещё раз посадят на капельницу.

Я взял пакет и подставил локоть. Она посмотрела на локоть, хмыкнула, но взяла. Дойти до лифта она могла бы и без меня, десять дней по этому коридору ходила, только спорить с локтем ей сегодня было лень. Шли мы её шагом.

У сестринского поста она остановилась.

— Зинаида Павловна, выписались значит, — спросила молодая медсестра в зелёном. — А вы мне рецепт обещали как огурцы солить.

— Ага, выписали. Сколько ж можно лежать тут⁈ Смородиновый лист главное, я тебе говорила. И хрен корнем, в порошке он никакой.

— Я запомнила.

— В тетрадку запиши. У вас тут все запоминают, а потом кашу одну и ту же второй день подряд варят.

Из соседней палаты выглянула женщина в халате, тоже в летах, и они с бабушкой обменялись парой фраз про эту кашу и про то, что бабушка правильно уходит, пока её ещё раз не дали. Я стоял с пакетом и не торопил.

На крыльце она остановилась, закрыла глаза и вдохнула долго, до самого низа. Парк начинался сразу за стоянкой, после дождя, и после больничного коридора воздух там был совсем другой. Я и сам его втянул, за компанию.

— Хорошо, — сказала она.

Одно слово, и я стоял рядом и понимал, что важнее этого слова я сегодня ничего не услышу, и держал её под локоть, и ждал, пока она надышится.

У машины я открыл дверь, она села, я убрал пакет назад и продукты она увидела сразу, у неё на такое глаз.

— Это что?

— Продукты. Тебе есть надо.

Она фыркнула, но спорить не стала, пристегнулась и посмотрела в окно, на клинику, откуда уезжала. Я вывернул со стоянки.

Про Леру она не спросила. Ждала, когда сам. Я это понял по тому, как она смотрела в окно, вбок, и как молчала первые километры, а молчать долго бабушка не умеет.

— Как там на «Диагносте»? — спросила она за Тулой.

— Стены поставили внутренние уже. Все три. Ворота поставили, в каждый пролёт свои. Сегодня подъёмник переставляют, Крылов манипулятор даёт.

— Вот и хорошо. — Она повернулась ко мне. — Значит, налаживается.

— Налаживается, — сказал я.

И повторил это про себя ещё раз, на следующем километре. Про сервис оно было точно.

* * *

В Дубки мы въехали к четырём.

Маркиза я увидел ещё с дороги. Сидел на заборе возле калитки, хвост обернул вокруг лап и смотрел на машину так, будто мы ему весь мир задолжали. Я заглушил двигатель и кивнул в его сторону.

— Смотри, кто тебя встречает.

Бабушка потянулась к ручке.

— Сиди! — сказал я. — Сейчас открою.

Обошёл капот, подал руку. Она выбралась осторожно, чуть медленнее обычного, поправила платок и только тогда подняла голову. Маркиз выдержал секунду, другую, а потом сорвался с забора, и под калиткой его только рыжим мазнуло.

— Ой, ты мой!

Маркиз ругался. Громко, с подвыванием и с явной обидой за все десять дней. Тёрся о ноги, отходил на шаг, возвращался и заводил всё сначала. Бабушка смеялась и гладила его по голове.

— Всё, всё. Ну приехала я, куда денусь-то от тебя.

Я стоял у капота и улыбался.

Открыл дверь, достал пакеты. У калитки бабушка задержалась, посмотрела во двор, потом зачем-то заглянула за угол дома и ахнула.

— Ой, господи. Огурцы!

Я подошёл. На плетях, которые мы с Лерой обирали не так давно, висело несколько огурцов размером с кабачок, жёлтые с боков. Бабушка посмотрела на меня как на ученика, пропустившего главный урок.

— Половину теперь выбрасывать.

— Мы приезжали. Старались.

— Старались они. — Она покачала головой. — Ладно. Разберёмся.

В доме Маркиз тут же мяукнул и повёл нас за собой, к порогу сеней, где лежал в рядок его отчёт. Пять хвостов на этот раз. Бабушка снова засмеялась.

— Молодец какой. Охранник.

Я поставил продукты на стол и открыл окна, все, какие открывались. Бабушка потянулась к кастрюле.

— Так. Тебя кормить надо.

— Бабуль.

— Что «бабуль»? Ты с утра поел? Вижу, что нет.

— Поел! А тебя только из больницы выписали.

— Выписали. И что?

Сошлись на чае с хлебом, помидорами с грядки, маслом и сыром. Она нарезала, я заваривал, и пока я кушал, она сидела напротив и следила, чтобы я съел всё. Я съел всё. Потом мы убирались. Я вытирал пыль, мыл пол, а она руководила с дивана, не выдерживала, вставала, и я снова её сажал. Так повторилось раза четыре, а на пятый она сказала, что я хуже медбрата, и осталась сидеть.

Огурцы разбирали уже в начинающихся сумерках. Хорошие в ведро, на засолку. Те, что ещё годились на салат, отдельно, в миску. Остальное, жёлтое и пузатое, в компост, и бабушка каждый такой провожала глазами с печалью. Потом я полил грядки и герань, герань она проверила пальцем. Она ходила следом и бурчала, как положено, что поливаю не под корень, а сверху, и что так только сорняки поливают. Бурчание было для порядка. По тому, как она стояла, руки на пояснице, лицо к огороду, было видно, что ей хорошо.

Спросила она уже под вечер. Мы сидели на лавке у крыльца, Маркиз шуршал под кустами смородины, и в деревне стояла такая тишина, что слышно было, как у соседей закрывают калитку.

— А у тебя-то как?

Я понял сразу. Про сервис она уже спросила в машине. Посмотрел на неё и сказал всё. Про кухню, где я рассказывал Лере про фуру и про зеркало, про её руки, сложенные на коленях, про звонок, который пришёлся в самый конец, и про то, что она после него сказала.

— И что Лерочка?

— Сказала, что ей нужно время.

Усмешка у меня вышла кривая, как вчера у Леры за столом.

— Вот и сижу теперь, думаю. Вместе с ней и как бы по отдельности.

Бабушка долго молчала и смотрела в огород, туда, где под кустами возился Маркиз.

— Максимушка, — сказала она тихо. — Не торопи её. Головой такое сразу не примешь. Я вон сколько догадывалась, и то сердце раньше головы согласилось.

Я слушал.

— Я Леру видела, — продолжила она. — В палате видела и здесь, на грядках. Любит она тебя.

— Этого может оказаться мало, — перебил я.

— Может. — Она пожала плечами, будто я спросил про дождь на завтра. — Только человека же любят не за то, что про него всё понятно. Бывает, ничего в нём не понимаешь, и всё равно он свой. Силой это не решишь. Ты живи рядом, как жил, и ничего ей не доказывай. Пусть сама смотрит.

Ответ у меня был, я даже рот открыл и закрыл обратно. Он был из прошлой жизни, про сроки и гарантии, и на лавке у крыльца он не годился. Сидел и слушал, как шуршит под кустами Маркиз. Бабушка дышала рядом медленно, по-новому, ей так велели в Туле.

Ближе к семи я посмотрел на часы.

— Поеду.

Бабушка вышла проводить до калитки. Платок она так и не сняла.

— Может, останешься?

Я покачал головой.

— Нет. Надо домой.

Она кивнула, без лишних слов. Слово «домой» она услышала и разбирать не стала. Маркиз сел у её ног, как караульный, хвост вокруг лап, и на меня уже не смотрел, свою хозяйку он получил обратно, а остальное его не касалось. Я обнял бабушку, она была маленькая и тёплая, и пахло от неё больницей и геранью, и это сочетание я запомнил. От машины махнул рукой. Она махнула в ответ и осталась стоять, украдкой перекрестив меня в спину.

Дорога до Подольска тянулась. За Тулой ещё держалось то, с чем я уезжал из Дубков, лавка и огурцы в ведре. К Серпухову оно стало тоньше. Толян позвонил, сказал, что подъёмник стоит, анкера залили, завтра можно ставить машину. Я сказал «молодцы» и порадовался честно, а за Чеховом от радости уже ничего не осталось. С каждым километром возвращалось то, что в Дубках отступило, и на подъезде оно сидело со мной в машине целиком.

Одну мысль я поймал у поворота на посёлок и дальше уже не отпускал. Как пройдёт наш первый вечер после того, как она узнала, кто я на самом деле?