Глава 6

Фраза повисла над столом. Иван молчал, в трубке гудела его дорога, и я понял, что он ждёт от меня какого-нибудь звука. Вздоха, кашля, чего угодно. Полгода назад я бы ему этот звук выдал. Сейчас у меня в ушах стучало так, что я сам себя не услышал бы.

Лера смотрела на телефон. Руки она так и держала снова на коленях, куда убирала их ещё на середине моего рассказа, и я видел только плечи. Плечи стояли ровно. Дальше мне было не заглянуть, Барон был рядом с Лерой и интерфейс молчал.

Уносить телефон на террасу, снимать с громкой, говорить вполголоса спиной к столу — всё это Лера бы увидела, и количество тайн на полку добавилось бы. Я подвинул телефон на пару сантиметров к середине стола, чтобы микрофон смотрел на нас обоих, и спросил:

— И что вы ему сказали?

Иван выдохнул. Длинно, с присвистом, так Толян выдыхает, когда клиент третий раз спрашивает, точно ли ему нужна новая рейка.

— Всё, Геннадий. Всё, что было. — Что-то щёлкнуло, он видимо включил поворотник. — Вы поймите правильно. Я вам ничего не должен, и прикрывать вас мне не с чего. Карта, банкоматы, ваша «Октавия» у аптеки, мужик в кепке, которого никто, кроме продавца, не видел. Я это положил Ракитину на стол в том виде, в каком оно у меня лежало. Без выводов. Выводы он делает сам, ему за это платят.

Про кепку он сказал так, что я на секунду выдохнул. Фоторобот с чужим худым лицом ушёл в базы, и Ракитин получил вместе с ним пустой след, по которому Иван ходил полгода. С этого можно было начинать думать. Секунда кончилась, когда я вспомнил, что Ракитину не нужен человек. Ему нужно сомнение, а сомнений у него теперь полный стол.

— Понимаю.

— Я эту историю хотел закрыть. Честно. Ещё месяц, думал, и фоторобот уйдёт в базы, начальство отвяжется, и я перестану ночевать в машине. А тут третья сторона. И третья сторона, Геннадий, работает иначе. Она никуда не спешит, ей платят за терпение. — Дорога в трубке стихла, он съехал с трассы. — Так что я вам сегодня не прощаться звоню. Вопросы по этому счёту у меня закончились. У него они только начинаются, и задавать он их будет по-другому.

— Спасибо, Иван. Я услышал.

— Ну и хорошо. Кепку не выбрасывайте.

Он это сказал почти как тогда, в «Зам-Заме», только на шутку сил у него сегодня не хватило, и вышло грустно. Гудки.

Я нажал отбой, хотя нажимать было уже нечего. В чёрном стекле отразился светильник и кусок моего лица, с горбинкой, Генино. Смотрело оно на меня, как смотрят из зеркала в четыре утра, когда ещё не решил, вставать или нет.

Поднял голову. Смотреть на Леру после такого звонка было примерно то же, что вскрывать письмо из налоговой. Знаешь, что внутри, и всё равно вскрываешь.

Лера смотрела на меня. Всё время, пока Иван говорил, она смотрела на меня, я это чувствовал. Слово она держала. Ни звука, даже когда усталый чужой мужик назвал в трубке фамилию Викторова и сказал «счёт, с которого вы снимали деньги». Рот не открылся. Плечи поднялись на сантиметр и опустились.

Но молчала она теперь по-другому. Пока я рассказывал, её молчание было местом, куда я складывал слова, и она давала мне их складывать. Теперь оно весило. Историю про Мальдивы, фуру и зеркало она получила от меня, а от меня её можно было списать на что угодно. На вино, на усталость после мамы, на желание мужика показаться интереснее, чем он есть. А тут позвонил посторонний, которого она не знала и знать не хотела, и посторонний этот, ни о чём не подозревая, подтвердил ей какую-то часть сказанного. Сказанного мною про деньги.

Я держал погасший телефон и понимал, что разговор, к которому я готовился восемь месяцев, только что сменил тему. Про переселение душ я говорил, как выяснилось, довольно спокойно. Про то, откуда у серпуховского таксиста доступ к счёту утонувшего миллиардера, спокойно не получится. Сейф на Пречистенке, код из года рождения бабушки. Банкомат на Ярославском, я в чужой кепке с опущенным козырьком. Карта, которую я расплавил зажигалкой и разбросал по бакам в трёх районах. Как на это ни смотри, кроме как моими глазами, в протоколе это называется кражей у покойника.

Ивану я зимой на этот счёт уже рассказывал. Случайный пассажир из Домодедово, пакет в ячейку, карта в оплату. Иван эту сказку взял и полгода искал по ней мужика в кепке. Лере она не подойдёт. Лера только что слышала «счёт, с которого я снимал деньги», и если я начну сейчас ей рассказывать про пассажира, она положит два рассказа рядом и увидит между ними шов, как Орлов видит его в моих бумагах до ноября и после. Врать ей я не собирался. А правда про деньги была такая, что покойник забирает у покойника своё, и слов для неё у меня было столько же, сколько в начале моего рассказа для всего остального. То есть никаких.

Весной, на шашлыках, она призналась, что наводила про меня справки. Кредиты, судимости, долги. Всё чисто, сказала она тогда, до подозрительного чисто, и я ещё смеялся. Сегодня у чистоты появилось объяснение, и объяснение это звучало из телефона голосом человека, которому платят за поиск живого Викторова. Я бы на её месте уже прикидывал, какие медучреждения особой направленности работают после десяти.

* * *

Никто ничего не говорил. Вопрос стоял на ней, как табличка на двери, и она его не задавала. Я тоже. Духовка за спиной щёлкнула, остывая, и на этом звуки кончились.

По соседней улице проехала машина. Обычное вечернее шуршание шин по асфальту, сейчас оно показалось чрезмерно громким. Барон услышал раньше. Резко поднял голову, ухо торчком, и он снялся так, что когти проскребли по плитке. Дверь на террасу хлопнула о косяк, по двору ушёл топот, у ворот раздался лай. Один раз, служебный. Чужие, но мимо. От ворот он не ушёл, стоял, проверял. Я на секунду обрадовался, что хоть кто-то в этом доме знает, что ему делать.

До ворот от кухни метров сорок. Интерфейс включился, как свет в подъезде от датчика, без спроса.

Я посмотрел на Леру и не нашёл на ней ни одного цвета. Нашёл сразу все. Такое я видел не один раз, на вокзале, в толпе, когда чужие фоны наползают друг на друга и на языке стоит винегрет. Но там было много людей. Здесь же одна женщина за кухонным столом, и всё это умещалось в ней. Сверху крутилась серая муть, под ней что-то светилось лазурью, ниже лежала сталь, а сбоку стояло холодное, куда я смотреть пока не стал. Мокрый асфальт, прохладная вода и железо на языке разом, и от такого коктейля у меня заныло в висках.

Внешне она сидела так же. Спина прямая, руки на коленях, лицо чуть бледнее, чем обычно, но бледность можно было списать на свет. Один раз рука поднялась к бокалу, дошла до ножки и легла обратно на колено. Больше она не шевелилась.

Пол часа назад я накрывал эту руку своей, и она её не убрала. Меня и сейчас тянуло через стол, ладонь сама пошла вперёд на пару сантиметров, и я вернул её на место. Тогда она сама протянула руку первой. Сейчас я бы её брал, но это уже совсем другое.

Любое моё слово сейчас упало бы на весы, и я прикинул заранее, куда. Тёплое ляжет на лазурную сторону, а сталь тут же спросит, зачем он давит. Разумное, про счёт и Ивана, логика подошьёт к делу как ещё одну деталь, потому что деталями мошенники и берут. Всё, что у меня было, я выложил до звонка. Дальше распоряжалась она. Я молчал и оставлял ей место, и труднее этого у меня за вечер не было, включая рассказ про пустой баллон.

* * *

Секунды пошли врастяжку. На переговорах такие бывают, с другой стороны держат паузу, и все знают, что первый, кто заговорит, отдал позицию. Здесь на кону стояли наши отношения, а правила работали те же, и рисунок под серой мутью пошёл двигаться сам, без всякой моей помощи.

Лазурь поднялась первой. Она раздвинула муть, стала шире, потеплела, и к прохладной воде на языке добавилась карамель, и у меня сжалось под рёбрами, потому что я понял, чем она сейчас занята. Она перебирала меня. Себя на переднем сиденье и меня на корточках у открытой двери, когда я молчал, потому что она попросила молчать. Вилку матери с найденным жиром и моё «спасибо, учту». Барона с поводком и миской, которого она приняла в тот же вечер, потому что привёз его я. Кухню с пловом для Алишера, где она бегала вокруг меня и боялась, что зира не та. Эта часть говорила ясно, я почти слышал слова: человек, который всё это делал, не сядет за стол сочинять про Мальдивы, у него для такого не тот характер.

Вот, подумал я, вот оно, Лер, держись за это. Дышать я, кажется, перестал, а когда лёгкие напомнили о себе, вдохнул так, что она могла бы и услышать, только слышать ей было некогда, она была внутри у себя.

Лазурь пошла вниз, медленно, тяжело, вода из ванны с неплотно вынутой пробкой и та уходит быстрее. Сверху её накрыла сталь, заработала в полную силу, и ход я видел весь. Люди не умирают на Мальдивах, чтобы проснуться на МКАДе. Сознание в тело не пересаживают. Этого не бывает, и знание это было её опорой с семнадцати лет, с чемодана и ста двадцати рублей, потому что она жила в мире, где всё имеет цену и объяснение. Мужчина, которого она любит, сидит напротив и говорит, что умер в ноябре. Что здесь возможно? Он врёт. Или он болен. Третьего варианта её механизм не выдавал, третий в него никто не закладывал.

Самое поганое, что я с ней был согласен. Приди ко мне такой человек в прошлой жизни, я бы дослушал из вежливости и попросил Артёма больше его не пускать. Она сидела и делала ровно то, что я бы делал сам, и обижаться на это было не на что.

Карамель на языке кончилась. Осталось железо.

И на этом месте холодное, на которое я не смотрел, пошло в центр. Игла. Ледяная, тонкая, я заметил ее в середине разговора, тогда она стояла в стороне. Сейчас она росла, и от неё по всей мути расходился холод, и я сначала не понял, чего именно она боится. Меня? Что я сейчас встану? Остриё на меня не смотрело. Того, что с ней под одной крышей живёт больной, который каждый день возит в машине живых людей? Ближе. Или самого страшного, что это правда, и тогда мир, в котором она себя построила, устроен совсем иначе, чем она думала?

Игла выросла, и я понял. Всего сразу. Она боялась всего сразу, потому что ни один вариант её не устраивал, а выбирать всё равно приходилось.

А в самом низу, под всем, поднялось чёрное. Сначала точка, с булавочную головку. Потом монета. Сквозняк на языке стал ветром. До металла, до настоящего ужаса, было ещё далеко, только держаться за это «ещё» было нечем. Паника, тихая, потому что деться ей некуда. Принять нельзя, отвергнуть нельзя, а между этими двумя дверями нет стены, только пол, и пол уходит. Лазурь никуда не делась, я её видел. Она лежала теперь на самом дне, под сталью и под чёрным, и достать её оттуда Лера могла разве что сама и точно не сегодня.

У меня похолодели пальцы. Такое со мной было тогда на глубине, когда воздух в баллоне идёт к концу и тело узнаёт об этом раньше манометра. Я сжал ладони и понял, что смотрю на женщину, которая сегодня вечером целовала меня через этот стол с привкусом вина, и вижу, как она от меня уходит, не вставая со стула.

И чем дольше я молчал, тем хуже становилось мне.

Сказать было что. Иван только что подтвердил ей часть сказанного мною, это не я выдумал. Бабушка называет меня Максимушкой шёпотом при закрытой двери. Караси в сметане. Первая ночь на Ворошилова, когда я не спал и считал дни аренды. Всё правда, и всё подвинуло бы весы. Именно поэтому рот у меня был закрыт. Каждый довод отсюда, со стороны, выглядел бы попыткой продавить безумную историю, а безумные истории всегда идут в комплекте с доводами. Чем больше доказательств, тем хуже.

Она просила время. Я обещал не торопить. Обещание оказалось из тех, что дать легко, а держать больно, и я держал его челюстью, сжав её так, что заныло под ухом. Барон был у ворот, и мне, чёрт возьми, хотелось, чтобы он вернулся и выключил мне всё это. Смотреть, как человек идёт ко дну, и не протягивать руку, потому что рука сейчас утопит его быстрее, оказалось выше моих сил.

Про дно я подумал зря. Мысль пришла сама, и я увидел, что у меня на кухне повторяется Баа, только мы поменялись ролями. Тогда назад наверх рвался я, и воздуха не было. Сейчас воздуха не было у неё, а я сидел на поверхности с полным баллоном и не имел права спуститься. Викторов на глубине хотя бы знал, что делать. Сбросить груз и идти вверх. Здесь груз был не мой, и сбросить его за неё я не мог.

Барон вернулся.

Топот по террасе, толчок двери носом, и он вошёл в кухню деловым шагом. Обошёл стол, ткнулся носом мне в колено, потом Лере, сел ровно между нами и посмотрел на меня снизу вверх. Посёлок проверен, ворота целы, кусты в порядке, нарушителей нет, служба выполнена на пять с плюсом. Хвост стукнул по плитке два раза. Ждал похвалы, и, по его понятиям, заслужил честно. Машина уехала, а ворота остались. Лера опустила на него глаза, и рука её дрогнула к его голове и не дошла, легла обратно на колено. Он этого не понял и повернулся ко мне.

Интерфейс молчал.

Виски отпустило сразу, как отпускает, когда снимаешь наушники после долгой смены. Муть, лазурь, сталь, чёрное на дне, всё исчезло разом, как гаснет телевизор, когда выдернули вилку. Осталась Лера. Женщина за столом, в халате, с бокалом, на дне которого ещё стояло вино, и с лицом, по которому без интерфейса я не мог прочитать ничего, кроме того, что она устала.

Я почесал Барона за ухом, потому что он ждал. Он был единственным в этой кухне, кто сегодня ничего не потерял.

Она заговорила.

— Ген…

Ген. Я это отметил и решать, хорошо это или плохо, не стал. Час назад она спросила, кто я, и я ответил ей «Макс». Она выбрала прежнее имя, и в нём было столько же от привычки, сколько от ответа.

Пауза. Барон посмотрел на неё, потом на меня, понял, что похвала кончилась, и лёг у стола, положив морду мне на ногу.

— Я уже сказала. — Голос ровный, таким она говорит с поставщиками, когда договор подписан и обсуждать нечего. — Ничего не поменялось. Как и говорила, мне нужно время, чтобы всё это осмыслить.

Первые полсекунды я поймал себя на радости. Ничего не поменялось, сказала она, значит, я всё ещё здесь, за этим столом, и никто не собирает чемодан. Полсекунды прошли, и я услышал, что она сказала на самом деле. Всё правильно, всё по-взрослому, я бы сам так сказал на её месте. Только смотрела она на меня, как смотрят на документ, который надо перечитать ещё раз, прежде чем решить, подписывать ли. И я понял без всякого интерфейса, что осмысление идёт не в мою сторону. Куда, она ещё не знала. Но по дороге ко мне это точно не было.

Мне было что добавить. Целый список, я его перебирал, пока Барон бегал к воротам. Я промолчал. Кивнул, принимая условия, и посмотрел на пустой бокал у стены, который отставил подальше, чтобы голова осталась трезвой. Голова осталась. Легче не стало. Список я мысленно свернул и убрал туда же, куда убрал телефон, во внутренний карман, к трещине. Пригодится он или нет, решать было не мне.

Она поднялась, взяла свою кружку с котом, поставила в раковину и постояла спиной ко мне, глядя в тёмное окно. Я досчитал про себя до пяти, и все пять секунд во мне сидело, что она сейчас обернётся, и тогда я заговорю и всё испорчу. Она не обернулась. Сказала «я наверх» и вышла, шаги по лестнице были обычные, без спешки, и дверью наверху она не хлопнула, а просто прикрыла за собой.

Я посидел ещё немного, потом вылил остатки из её бокала, сполоснул, поставил рядом с кружкой и вышел с Бароном на террасу. Он улёгся рядом и вздохнул на весь двор, точно так же, когда за поворотом стих мотор с Ольгой Николаевной. Наверху горело окно спальни. Я стоял и смотрел на него, а решали там мой вопрос, и решали без меня. Викторов такой паузы не выдержал бы ни одной минуты. Он бы уже набрал юристу, и юрист бы к утру подготовил три сценария, а Викторов выбрал бы четвёртый. Юриста на этот случай не существовало, и сценарий у меня был один, сидеть на террасе и не мешать. Завтра утром Толян ждёт меня на переезд в новый бокс, и я поеду, потому что подъёмник сам себя не переставит, а Лера утром скажет «доброе утро» своим ровным голосом, и это придётся выдержать. Минут через десять окно погасло. Барон поднял голову, посмотрел туда же, куда смотрел я, и снова лёг, свою часть работы за день он сделал, а на остальное полномочий ему не выдали.

Тишина стояла плотно и весила примерно столько же, сколько вода на двадцати трёх метрах.