Глава 5

Сказал и замолчал. Фразу эту я подбирал долго, а дальше неё у меня ничего готового не оказалось. Сидел, держал бокал за ножку и слушал, как по соседней улице ехали машины. До этого вечера я их, кажется, ни разу не слышал.

Лера смотрела на меня. Усталость из неё никуда не делась, но поверх усталости проступило удивление, какое бывает, когда ждёшь от банкомата отказа, а он вдруг начинает отсчитывать купюры.

— Ты серьёзно? — спросила она. — Прямо сейчас хочешь рассказать?

— Прямо сейчас.

— Ген, я тебя не подгоняла. Я спросила «сколько», а ты решил, что это сегодня. У меня после мамы и косметолога голова не работает, я тебе честно говорю.

— У меня тоже. Потому и сегодня. Завтра голова заработает, и я опять найду причину подождать. Причины у меня хорошие, они всегда настоящие. Ты сама сказала.

Она подумала над этим и кивнула. Я крутил бокал и не знал, с какого конца заходить. Заходить можно было с любого, и любой заканчивался одинаково. Она смотрит на меня, а в глазах у неё телефон, по которому вызывают бригаду.

— Я не знаю, как это сказать, чтобы тебя не напугать. Правда не знаю. Я столько времени искал формулировку. Её нет.

— Ген. — Она положила ладонь на стол рядом с моей, не касаясь. — Я не из стекла. Мне тридцать семь. Я десять лет просидела с Ингой через стенку и не рассыпалась. Я не прошу всех подробностей, ты рассказывай, как получится. Я рядом. Посреди рассказа я никуда не уйду.

Барон у двери на террасе поднял голову и посмотрел на нас по очереди. Интерфейс из-за него молчал, и я этому был рад. Сейчас он показал бы мне про неё больше, чем мне хотелось бы знать, а такой разговор надо выдерживать по-человечески, лицом к лицу, без подсказок на полях.

— Хорошо, — сказал я. — Но только не перебивай. Что бы я ни говорил, дай дойти до конца. Если ты меня остановишь на середине, я не уверен, что найду это место второй раз.

— Не буду.

* * *

— Помнишь, мы смотрели «Привидение»? У камина, ещё до Филиппин. Там парень погибает, а сам остаётся в квартире и ходит рядом с ней, а она его не видит.

— Помню. Ты потом очень задумчивым был.

— Я тебя тогда спросил, веришь ли ты в переселение душ. Спросил между делом, будто про погоду. Помнишь, что ты ответила?

Она помнила. Отвела глаза к окну и сказала в стекло:

— Что это бред. Что если бы ко мне пришёл человек и стал такое рассказывать, я бы решила, что он мошенник. Или болен. И во втором случае мне было бы его жалко.

— Вот. Я тогда ушёл за чаем и полчаса не мог вернуться из кухни.

Она открыла рот, я поднял ладонь, и рот закрылся.

— Есть человек. Максим Викторов. Ты это имя от меня слышала. Да и сама знаешь об этом человеке. Зинаида Павловна — его бабушка, я тебе так и говорил: присматриваю за ней после гибели внука.

Лера кивала. Пока всё укладывалось в то, что она знала, и я видел, как она ждёт, где начнётся другое.

— Викторов погиб в ноябре, на Мальдивах. Нырял один с яхты, у атолла Баа. На двадцати трёх метрах у него отказал регулятор. Манометр показывал полный баллон, а воздуха не было. Он переключился на запасной, там хватило на три вдоха. Потом дёрнул аварийный баллон на поясе. Баллон был пустой. Снаряжение ему в то утро проверяла Марго, его спутница, своими руками, он это видел. Он это помнил, пока рвался наверх. Наверх он не успел.

Я говорил и слышал собственный голос со стороны. Голос был домашний, кухонный, я таким говорю Толяну про поставки. Про глубину я мог говорить только так, иначе не смог бы вообще.

Лера слушала про баллон, и рука у неё сама поднялась к горлу, к ключице, и там осталась. Она, по-моему, этого не заметила. Я заметил и продолжил быстрее, чтобы не дать себе остановиться на этом месте. Останавливался я на нём уже много раз, по ночам, и ничего хорошего там не находил.

— Он умер, Лер. Захлебнулся на глубине. Я это знаю точно, потому что я там был.

Пальцы у неё на столе сжались и разжались. Я допил то, что оставалось в бокале, и отставил его подальше, к стене. Пить дальше было нельзя. Трезвая голова требовалась сегодня хотя бы одна на двоих.

— А потом какая-то часть его очнулась в Геннадии Петрове. В таксисте из Серпухова, на МКАДе, в четыре часа дня.

Она подалась вперёд, и рот уже пошёл открываться, и я снова поднял руку и повторил ей жестом то, что просил ранее словами. Она села назад. Ладони убрала со стола и сложила на коленях, как школьница, и это было хуже, чем если бы она вскочила.

— Первое, что я увидел, — фура. «Магнит», метров пять, может десять до него. Руки крутили сами. Викторов так не умел, он ездил сзади, у него водитель был. Машину бросило на встречку, потом обратно, и правым боком чиркнуло об отбойник. Я сидел внутри и смотрел, как чьи-то руки это делают.

Во рту пересохло, и рука пошла к бокалу, а бокал стоял у стены, пустой. Я налил себе воды из кувшина и выпил половину. Лера на кувшин не посмотрела.

— Машина встала на обочине. Я подышал. Потом огляделся. Белая «Шкода», пробег под двести сорок тысяч, оплётка на руле, ёлочка на зеркале. Я ждал «Майбах». Головой я в ту минуту вообще не работал, ждало тело, и оно не понимало, куда его посадили. Потом я поднял глаза на зеркало.

Она ждала. Я тоже. Продолжать вслух это оказалось труднее, чем прожить.

— В зеркале был чужой мужик. Нос будто сломанный в детстве, чуть со смещением влево. Глаза серые, белки мутные. Я его никогда не видел. И при этом я знал, что его зовут Гена, что он два года отслужил в Балтийске, что у него шрам под левой лопаткой и что жена Марина полтора года назад ушла к Андрею в Подольск. Знал так, как ты знаешь свой адрес. Не вспоминал, оно просто было.

Барон встал, подошёл к террасной двери и ткнулся в неё носом. Я поднялся, открыл, и он вышел в темноту на вечерний обход. Дверь я оставил приоткрытой и вернулся к столу.

— Гена никуда не делся. Его память вся во мне, я ей каждый день пользуюсь, сейчас вот пользуюсь. Только в ту минуту за рулём сидел Викторов. Он был громче и, если по-честному, ещё не остыл.

Я достал из кармана телефон и положил на стол между бокалами, экраном вверх. Трещина шла из правого верхнего угла к середине, и я знал её наизусть, как трещину на потолке в детской.

— Ты думаешь, почему я его до сих пор не поменял? Деньги есть, ты знаешь. Тогда на экране висел заказ. И я его взял. Если бы не взял, я бы сидел на обочине МКАДа, и меня бы там нашли через сутки в состоянии, про которое ты сказала у камина. А с заказом надо ехать по навигатору, а навигатор говорит, где повернуть. Мне тогда нужно было, чтобы кто-нибудь говорил, где повернуть. Довёз человека. Потом ещё одного. Он мне вроде талисмана, этот телефон. Заказ на треснутом экране был первым делом, которое я в новой жизни довёл до конца сам.

Барон был во дворе, метрах в тридцати, и интерфейс включился без спроса. Я не хотел. Но посмотрел.

Серый туман у Леры никуда не ушёл, только под ним теперь тянулась тонкая паутинка, она цеплялась за всё и ни на чём не держалась. Похоже на сомнение, которое ещё не выбрало, к чему прицепиться. Пурпура не было. Презрение так и не пришло, и скрежет пенопласта по стеклу, которого я боялся весь разговор, тоже. А сбоку стояла короткая ледяная игла. Страх. Чей и за кого, я не понял. Догадываться не стал.

Барон вернулся, сел у стола, и всё погасло. Этому я обрадовался.

— Вечером я приехал в Серпухов. Ворошилова, семнадцать. Адреса я не знал, ноги знали. Третий этаж, ключ в правом кармане куртки, дверь надо приподнять за ручку, иначе не откроется. Чуть позже я познакомился с Бароном. Да, Лер, он с этого же подъезда. Он мне обрадовался первым во всей новой жизни, и ему было совершенно неважно, кто там сидит внутри.

Барон услышал своё имя и стукнул хвостом по полу. Лера посмотрела на него, потом на меня, и я увидел, как у неё в голове сдвинулась какая-то мелочь и встала на своё место.

* * *

— Тридцать три метра. Обои в розовый цветочек, диван-книжка с пружиной, которая втыкается, если сесть слева. Телевизор, у которого пульт в полиэтилене, чтобы кнопки не стирались. Кактус на подоконнике, единственное живое во всей квартире. Я сел на этот диван и стал вынимать из ящика бумаги. Человек, который меня к себе не приглашал, лежал в ящике весь, до последней квитанции.

Я помню тот вечер по рукам. Руки были чужие, под ногтями мазут, костяшки сбиты о чей-то капот, и они перебирали чужие бумажки, а я смотрел на них сверху и злился, что мне без спроса подсунули работника. К утру они стали мои. Момента я не поймал. Просто взял кружку и не подумал, чьей рукой беру.

Я перечислял, а Лера слушала, положив подбородок на сцепленные пальцы. Она так сидит на переговорах, я один раз видел, в её офисе, — и слушала она тогда человека, который ей врал.

— Паспорт с фотографией, где Гена был с чёлкой. Свидетельство о разводе. Копия свидетельства о смерти Курочкина Алексея, молодой совсем. Квитанции за квартиру, тридцать семь тысяч долга, красным. Договор аренды «Шкоды» у таксопарка. На карте двенадцать тысяч, и в носке в шкафу четыре двести. Носок я нашёл сам, по его памяти.

Я помолчал, потому что дальше начиналось то, о чём я и сейчас думаю каждый день.

— Сервис у него сгорел. «Гена-Сервис», за Серпуховом, на Борисовском шоссе. Там угорел его друг и единственный мастер, Лёха. Оля осталась с Тёмкой, ему пять было. Пожар списали на проводку, и весь город знал, кто заказал, и весь город молчал. Гена таксовал по шестнадцать часов на арендованной машине, отдавал долги и молчал вместе с городом. Ты пойми, Лер. Утром у меня было четыре миллиарда в активах. Вечером в носке четыре тысячи двести. И на коленях у меня лежала чужая жизнь, где сгорело всё, что могло сгореть, а остальное кому-то задолжало.

Она сидела не перебивая и дышала, по-моему, через раз.

— Я тогда впервые понял, что такое яма. Деньги тут ни при чём, денег у Викторова не стало ещё на глубине. Просто вокруг меня со всех сторон стояли незакрытые двери, а выйти было некуда.

— В первую ночь я на этом диване так и не уснул. Лежал, слушал, как за стенкой храпит дядя Коля, и считал, сколько у него, то есть у меня, осталось оплаченных дней аренды на «Шкоде». Выходило четыре. Значит, утром надо ехать работать, иначе через четыре дня у меня не станет и машины. Я поехал. И знаешь, смена в такси вправляет мозги быстрее любого врача. Пока крутишь баранку двенадцать часов, вопрос, кто ты такой, до тебя просто не доходит — впереди пробки, заказы, пассажир, которому дует, и заправка, до которой ещё надо дотянуть.

* * *

— Потом я нашёл у него зелёную тетрадь в клетку, он в ней халтуры считал, и на чистом развороте записал себе две строчки. Разобраться, кто и как утопил Викторова, — это для себя, и закрыть долги Гены.

Я взял телефон со стола и убрал в карман. Смотреть на трещину дальше было незачем.

— Коммуналку я имел в виду в последнюю очередь, Лер. У человека вся жизнь стояла незакрытой. Лёха лежит в земле, и за него никто не ответил. У Оли съёмная квартира, ребёнок и хозяйка, которая подняла аренду. Сервис сожгли. Марина ушла и оставила ему кредит. Всё это висело на Гене, а с того дня на МКАДе повисло на мне. Меня, если честно, никто не спрашивал, я сам так решил, и спорить было не с кем.

— Первые живые деньги я отвёз Оле, на аренду. Она стояла в дверях, держала Тёмку на руках и не понимала, откуда у Гены такие деньги, а я соврал ей про халтуру и смотрел куда-то в сторону.

Лера кивнула.

— Долги я закрыл. Оля сейчас ведёт наши соцсети, и учится, и Тёмка растёт с матерью, у которой есть работа. Новый сервис стоит, ангар почти под крышей. Дроздов сдал мандат. Сейчас он где-то в бегах за границей. Дело о пожаре подняли. Я в пятницу давал показания, дописывал то, что Гена тогда побоялся написать. Это всё было в списке, и я это вычеркнул.

— А первая, — сказала она тихо, и тут же прикусила губу, вспомнив.

— Первая идёт. Там есть люди, которым нужно, чтобы Викторов был мёртв, и есть суд, который его как раз хоронит. Пока я играю белыми. Больше я сегодня не скажу, там чужие фамилии, а ты и так услышала больше, чем любой человек на свете, кроме бабушки.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Интерфейс молчал, никаких цветов, только её лицо через стол.

— Цель у меня теперь другая, Лер. Первые полгода я держался на плаву, и в этом была вся программа. Теперь мне нужно вернуть контроль и вернуть себя. Как это выглядит в бумагах, я честно не знаю. Знаю только, чего хочу: чтобы в бумагах меня перестали хоронить, и чтобы те, кто всё это затеял, однажды услышали, что у них не вышло.

Произнёс — и сам удивился, до чего спокойно вышло. Голоса я не поднял, по столу не стукнул, руки лежали там же, где лежали. Я представлял себе этот разговор как-то иначе, с надрывом, с ночью и дождём за окном. А получился отчёт за квартал. Может, поэтому и дошёл до конца.

Лера молчала долго. Она сидела прямо, руки на коленях, и смотрела на стол, где только что лежал телефон. Торопить её я не стал. Ждать за столом меня учили годами, и суммы на той стороне были с девятью нулями, только там я ждал чужого решения. Сейчас решали про меня, и сидеть не ёрзая оказалось намного сложнее.

— Так бабушка знает? — спросила она наконец.

— С весны. Сама догадалась, по мелочам. Как я сижу, как чай пью, что помню про карасей в сметане. Я ей рассказал в Дубках, когда крышу крыли. Она сказала, что сердцем чуяла с первого дня. И что знаем двое, она и я.

— Теперь трое, — сказала она столу.

— Теперь трое, — согласился я.

Считала она правильно, и поправлять было нечего.

Потом она сняла ладони с колен, положила на стол, сцепила пальцы и спросила, глядя на мою руку рядом со своей:

— И кто ты? Вот сейчас, за этим столом. Гена или он?

— Оба. Я себя давно не делю, Лер. Я Макс. Да, у меня осталась память и жизнь Гены, его тело в конце концов, но я Макс. Хотя, много чего от него нахватался.

Она усмехнулась. Криво, одним углом, но усмехнулась. Я потянулся к её руке. Она свою не убрала. Ладонь у неё была холодная, я накрыл её своей и подержал, и почувствовал, как у меня самого отпускает спину, второй раз за день. На крыльце отпускало после Ольги Николаевны. Сейчас после того, как рассказал. Разница была заметная.

— Мне надо это переварить, — сказала она. — Не сегодня. Я не знаю, сколько. Ты меня не торопи, ладно? Ты умеешь не торопить, я знаю.

— Не буду.

— И ещё. — Она посмотрела на меня, и в глазах у неё стояло что-то, чего я не мог прочитать без интерфейса, и не хотел. — Ты мне это рассказал, потому что мама тебя неудачником назвала? Или всё равно бы рассказал?

— Всё равно. Мама тут не при чем.

Она кивнула и выдохнула через нос, и я услышал в этом выдохе Ольгу Николаевну и промолчал. Барон поднялся, подошёл и положил морду Лере на колено. Он всегда угадывает, кому в доме прямо сейчас нужна тёплая собачья голова под ладонью.

Телефон в кармане зазвонил.

Я достал его, и трещина на экране перечеркнула номер. Номер был без имени. Я его знал, он у меня один такой, без имени. Губы сами сжались.

— Прости. Мне нужно ответить. Это важно.

Я положил телефон на стол между бокалами и включил громкую связь. Лера подняла бровь. Одну, медленно, и в брови этой было всё, что она про меня сейчас думала.

— Да, Иван. Добрый вечер.

— О, Гена. — Голос был усталый, с гулом дороги на заднем плане. — Хорошо, что узнаёте и помните. Я не займу много времени. У нас идёт проверка страховой. Вы, наверное, в курсе, страховая влезла в дело, они всё поднимают заново. Так вот. Когда вопрос дошёл до вас, вернее, до вопроса, который вас касается, я не смог отвертеться. Меня передали в работу Ракитину. И у него всплыл вопрос по счёту Максима Викторова.

Он помолчал. Лера смотрела на телефон.

— По счёту, с которого вы снимали деньги.