Глава 11

Утро заглянуло в окно кухни серым, размытым пятном, но внутри меня было на удивление светло. Я не спеша допил чай, глядя, как на дне кружки оседают чаинки, и поймал себя на том, что не выстраиваю в голове план по захвату мира или защите от Каспаряна. Я просто ждал момента, когда нужно будет выходить.

Барон ждал меня у двери сто третьей квартиры. Стоило мне только коснуться ручки, как с той стороны раздалось нетерпеливое, глухое поскуливание. Когда Тамара Ильинична открыла дверь, золотистый вихрь едва не сбил меня с ног. Пёс больше не напоминал ту обмякшую тряпку, которую я тащил в клинику неделю назад. Лапы стояли твердо, хвост работал как метроном, а в глазах больше не было мутной пелены боли.

— Ишь, заждался как, — Тамара Ильинична прижала руки к груди, и в её интерфейсе я увидел ровное и теплое свечение радости. — Совсем другой зверь, Геночка. Спасибо тебе, родной.

Мы вышли на улицу. Морозный воздух бодрил, снег под ботинками хрустел звонко и сухо. Барон шел на поводке сам, не заваливаясь на бок и не останавливаясь через каждые пять шагов. Когда мы подошли к «Киа», он даже не дождался, пока я подсажу его под зад — пружинисто толкнулся мощными лапами и сам запрыгнул на заднее сиденье.

В клинике всё прошло буднично. Дежурный врач, та самая женщина с колючим взглядом, осмотрела его, прощупала живот и удовлетворенно кивнула.

— Ну что, парень, выкарабкался, — она потрепала его за ухо. — Показатели в норме, воспаление ушло. Сегодня последняя капельница, и свободны. Только обязательно контролируйте рацион, не перекармливайте, воздержитесь от жирного. Вообще со стола лучше не кормить.

Пока раствор медленно капал в вену Барона, я сидел рядом, положив руку ему на загривок. Интерфейс молчал. Рядом с собакой всегда наступала эта благословенная тишина, когда чужие эмоции переставали бить по нервам.

На обратном пути Барон решил, что заднее сиденье — это слишком далеко от его главного человека. Стоило мне вырулить от клиники, как его мокрая морда просунулась между передними креслами. Пёс сопел мне прямо в ухо, виляя хвостом, а потом и вовсе попытался перебраться вперед.

— Куда ты лезешь, кабан? — я рассмеялся, легонько отталкивая его ладонью.

Барон не унимался. В итоге он просто положил тяжелую голову мне на плечо, заполнив салон запахом мокрой шерсти и какой-то бесконечной и бесхитростной преданности. Я ехал по зимнему городу, чувствуя это живое тепло, и ловил себя на том, что улыбаюсь. Глупо и открыто, просто так. Макс Викторов в такие моменты, наверное, искал бы подвох, но Гена Петров просто наслаждался дорогой и компанией собаки.

Я завел Барона в квартиру. Тамара Ильинична всплеснула руками, принимая поводок, и её сапфировая благодарность затопила прихожую так сильно, что мне стало неловко.

— Всё, Тамара Ильинична. Здоров ваш защитник. На поправку пошел окончательно.

— Спасибо тебе, Геночка! Что б я без тебя делала⁈

— Вы даже не представляете, Тамара Ильинична, что бы Я без него делал.

Она улыбнулась, а я смущенно опустив голову, пошел к себе, чувствуя, как внутри просыпается самый обычный, человеческий голод. Организм Гены, который я честно мучил овсянкой и диетами, сегодня потребовал чего-то фундаментального. Настоящего.

Достал сетку с картошкой. Чистил её медленно, потом промыл, порезал и поставил на газ. Вскоре в кастрюле закипела вода, выбрасывая в воздух густой, крахмалистый пар.

Пока картошка доходила до кондиции, я занялся котлетами. Фарш был хорошим, не из тех, что растекаются серой жижей. Я сформировал аккуратные шарики, уложил их в чашу пароварки. Никакого масла, никаких лишних специй — только мясо, лук, яйцо, размоченный в молоке хлеб и немного соли. Спустя десять минут по кухне поплыл аромат, от которого рот моментально наполнился слюной.

Слил воду с картошки, бросил туда кусок сливочного масла и влил немного теплого молока. Взял толкушку и начал работать. Пюре должно быть воздушным, без единого комочка.

Наполнил тарелку. Белоснежная гора пюре, рядом — две пышные котлеты, истекающие прозрачным соком. Я сел за стол.

Первая ложка пюре просто растаяла на языке. Сливочное, нежное, оно казалось самым вкусным блюдом в мире. А когда я разломил котлету и попробовал первый кусок… Мясо было сочным, плотным, с легким ароматом лука и пара. Я ел не торопясь, смакуя каждый кусочек, чувствуя, как тепло разливается по телу, возвращая силы и какое-то забытое чувство уюта.

В разгар этого гастрономического праздника на столе задрожал телефон.

— Гена, привет! — голос Валерии в динамике был ярким, энергичным и каким-то праздничным.

— Привет, Лера, — я отложил вилку, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке.

— Где запропастился, не звонишь? Я уж думала, ты в тайгу уехал на своей «Киа»!

— Дела, Лера, прости. Столько всего навалилось… Ещё вот с Бароном по больницам катаюсь.

В трубке повисла короткая пауза, а потом Лера спросила с явным любопытством:

— Кто такой Барон? Какой-то местный авторитет? Вы там в Серпухове бандитские разборки устраиваете?

Я не выдержал и рассмеялся в голос.

— Да нет, Лера. Какой авторитет… Это собака, лабрадор. Соседская, я с ним гуляю иногда. А неделю назад приболел он сильно, вот, на капельницы каждый день возил.

— Собака? — в её голосе послышалось явное облегчение, смешанное с удивлением. — Ты серьезно? Бросил все дела ради соседского пса?

— Ну, он хороший парень. Нельзя было его бросать.

— Поправился?

— Да, уже лучше. Сегодня последний раз были. У тебя как дела, Лера? Как бизнес?

— У меня отлично! — её голос зазвучал выше, в нем появились победные нотки. — На самом деле, Гена, я хотела сказать тебе огромное спасибо.

— За что это?

— Я проверила твой совет с Узбекистаном. Помнишь, ты говорил про прямые контракты и Uztex Group? Мы влезли в это, я сама летала на переговоры. Гена, ты мне сэкономил полтора миллиона. И это только на первой закупке! Мы вышли сейчас на такой контракт, о котором конкуренты даже не мечтали. Все оказалось именно так, как ты говорил. До последней цифры.

Я слушал её, и внутри меня Макс удовлетворенно кивнул. Аналитика не подводит, даже если ты сидишь на кухне в хрущевке.

— Рад за тебя, Лера. Честно.

— Слушай меня внимательно, — тон Валерии вдруг стал деловым и решительным. — Прекрати ломаться. Приходи ко мне в штат. Хотя бы консультантом, раз в неделю. Я буду платить реальные деньги, Гена. И не вздумай говорить про благотворительность — это бизнес. Твои мозги и идеи стоят дорого, и я хочу их купить.

Я посмотрел на тарелку с остывающей пюрешкой.

— Лер, мы уже говорили об этом. Ты же знаешь…

— Я помню про твои принципы, Гена, — перебила она, и в её голосе послышалась мягкость. — И видишь, я пошла на уступки. Не прошу тебя сидеть в офисе с девяти до шести. Просто консультант. Раз в неделю. Кофе попьем, ты посмотришь мои таблицы…

— Лера, спасибо, — я вздохнул, стараясь звучать твердо. — Правда, спасибо. Но у меня сейчас есть дела, которые я должен закончить. Свои дела. Но если тебе нужна помощь, или просто совет — звони в любое время. Я сделаю это просто так, без должностей и зарплат.

— Я с тебя просто так не слезу, — в динамике послышалась та самая улыбка, которую я так ясно себе представил. — Запомни и бойся, Гена Петров. Я умею добиваться своего.

Я закрыл глаза, и мне показалось, что я вижу, как она сейчас сидит в своем кожаном кресле, чуть прищурившись и накручивает локон на палец.

— Уже боюсь.

Когда мы попрощались, я еще долго сидел в тишине, глядя на экран погасшего телефона, не прекращая улыбаться. На душе было странно. С одной стороны — уютная кухня и спасенный пес, с другой — мир больших денег и интриг, который упорно пытался затянуть меня обратно. Но сейчас, доедая остывшее пюре, я понимал: мой путь лежит через этот промерзший гараж с черным баннером «Диагност». И никуда я с него не сверну. По крайней мере, пока.

Я доедал остатки котлеты, лениво пролистывая ленту новостей, когда палец по привычке дернулся к иконке таксистского чата «ВикторАвто». Это сообщество водителей моей бывшей империи жило своей жизнью, и я иногда заглядывал туда, как шпион в стан врага, чтобы поймать обрывки корпоративных слухов.

Внимание зацепилось за сообщение от некоего Димона. «Слыхали, пацаны? Вчера возил серьезного перца из столицы, тот в „Империале“ на Горького тер с кем-то. Судя по базару, наверху тектонический сдвиг. Говорят, Артурчик нашего покойного Макса задвигает старую гвардию, хочет своего человечка на таксопарк посадить. Кадровые перестановки, мать их».

Я замер, чувствуя, как внутри просыпается аналитик. Значит, Каспарян начал зачистку. Либо он заметает следы, либо та моя вылазка за документами заставила его нервничать и укреплять тылы. Артур всегда был трусоват, когда дело касалось реальной угрозы, и сейчас он, скорее всего, окружал себя преданными нулями, избавляясь от тех, кто задавал лишние вопросы.

Нужно было ехать в Дубки. Убедиться, что с бабушкой всё хорошо и дать ей телефон с новой симкой.

Я выставил агрегатор на поиск заказа в Тулу, а сам набрал Толю:

— Привет! — На фоне услышал металлический стук.

— Да, Гена, привет. Что-то срочное? Я под машиной.

— Нет, не срочное. Там все нормально?

— Да, заказов много, весь день расписан.

— Хорошо. Я сегодня по делам мотаюсь, ты за старшего. Если что-то нужно — звони — на связи.

— Договорились.

Перед тем ехать в сторону Тулы, я завернул к огромному гипермаркету. Я наполнял корзину: хороший чай, несколько пачек печенья, пара палок качественной колбасы.

У витрины с кондитерскими изделиями я задержался. Взгляд выхватил круглую прозрачную коробку. Зефир. Белоснежный, припорошенный пудрой, он выглядел почти невесомым. Бабушка всегда говорила, что настоящий зефир должен быть «воздушным, как облако». В моем детстве это было высшим мерилом качества. Я бережно уложил коробку поверх остальных продуктов, чувствуя, как в груди разливается странная, щемящая нежность.

Я расплатился на кассе, подхватил пакеты и вышел на парковку.

Заказ прилетел, когда я уже выезжал с парковки. Улица Чехова, подача через пятнадцать минут.

На тротуаре стоял старичок. На нем было поношенное, но аккуратное пальто и меховая шапка, которая видела еще расцвет застоя. Как только он открыл дверь и устроился на заднем сиденье, мой интерфейс буквально взорвался.

Пространство салона мгновенно заполнилось густой и вязкой субстанцией цвета ржавого железа. Грязно-бурые сполохи раздражения и досады были настолько плотными, что мне стало трудно дышать. Это было не просто плохое настроение, это было болото, в которое дед проваливался годами. На кончике языка появился едкий привкус старой меди и дешевого валидола.

— Добрый день. Нам в Тулу, верно? — я постарался придать голосу максимально нейтральный оттенок.

— Какой он добрый, милок? — проскрипел дед, и по салону поплыл запах старых лекарств и дешевого табака.

Я нажал на газ, выруливая на проспект и что-то меня дёрнуло спросить: «У вас все нормально»?

И тут деда прорвало.

— Нормально⁈ Да где ж это нормально возьмётся то⁈ Куда не плюнь — везде одно и то же! Снег этот проклятый, дороги не чистят, во дворах — каша. А цены? Ты в аптеку когда заходил последний раз? Совесть у них есть или только кассовые аппараты вместо сердца? Политики эти… — он махнул сухой, узловатой рукой в сторону окна. — Только и знают, что из пустого в порожнее переливать. В наше время за такие фокусы быстро бы путевку на Колыму выписали. А сейчас? Грабят народ средь бела дня! Пенсии — курам на смех, только на хлеб да на воду. А молодежь? Тьфу! Посмотри на них — все в телефонах своих сидят, как приклеенные. Ни здрасьте тебе, ни места в автобусе не уступят. В волосах — радуга, в голове — опилки. Наркоманы одни да девки бесстыжие.

Я молчал, глядя в лобовое стекло. Интерфейс продолжал транслировать это бурое месиво. Дед поливал грязью всех: соседей, которые шумят за стеной, врачей в поликлинике, которые «только и смотрят, как бы с тебя побольше содрать», цены на гречку и яйца и даже погоду, которая «специально такая мерзкая, чтобы старые кости ломило».

— А в больнице что творится? Записаться — квест на месяц. Придешь — сидишь три часа в очереди, а врач на тебя и не глянет даже. Пишет что-то в своем компьютере, а потом рецепт на пять тысяч выписывает. И ведь знают, ироды, что у пенсионера таких денег нет!

Он выдыхался, но тут же находил новый повод для злобы. Соседский пес, который лает, продавщица в магазине, которая «сдачу недодала на рубль», интернет, который «одни мошенники придумали, чтобы у честных людей последнее отнимать».

Это было бесконечное, тягучее причитание, в котором перемешались реальные проблемы и старческая желчь. Я слушал его и понимал, что дедушка просто кричит от одиночества. Его злость была единственным способом почувствовать себя живым, привлечь внимание к своему существованию. Он ненавидел этот мир, потому что мир перестал его замечать.

Подъезжая к окраинам Тулы, старик наконец затих. То ли темы кончились, то ли силы. Но подозреваю, что второе. В салоне повисла тишина. Бурое марево интерфейса немного поредело, но не исчезло — оно просто осело на дно, как мутный ил.

Я плавно притормозил у светофора и посмотрел на него через зеркало заднего вида.

— Послушайте, — начал я, и голос мой прозвучал неожиданно глубоко. — Я вас внимательно слушал всю дорогу. Про пенсию, про врачей, про молодежь. Вы во многом правы, жизнь сейчас — штука жесткая, и справедливости в ней мало.

Дед вскинул голову, готовый к новому раунду спора, но я не дал ему вставить слова.

— Но я вот о чем подумал. Вы сейчас потратили полтора часа своей жизни на то, чтобы перечислить все плохое, что вас окружает. Вы словно выстроили вокруг себя стену из этой грязи. И через эту стену к вам не проберется ни один хороший человек, даже если очень захочет.

Я сделал небольшую паузу, давая словам осесть.

— Вы ведь воюете с миром, который вас не слышит. А на этой войне нет победителей, есть только уставшие и одинокие старики. Ваша злость — это не щит, это клетка. И ключ от нее только у вас.

Я обернулся к нему, поймав его озадаченный взгляд.

— Попробуйте завтра, когда пойдете в магазин, не искать, в чем вас обманули, а просто посмотреть на облака. Или на воробьев. Миру плевать на вашу обиду, он будет вертеться дальше. Но вы можете провести свои последние годы, коллекционируя обиды в «музее несправедливости», а можете — просто живя. Оставьте этот груз здесь, в моей машине. Вам с ним слишком тяжело ходить. Найдите одну вещь, которую вы еще любите. Одну маленькую радость. И держитесь за нее. Это единственное, что имеет смысл, когда всё остальное рушится.

Дед смотрел на меня, и в его глазах что-то изменилось. Бурое марево интерфейса дрогнуло и вдруг начало окрашиваться в тусклый, но чистый серый цвет принятия. На кончике языка исчез привкус меди, сменившись прохладой чистой воды.

Он ничего не ответил. Просто кивнул, медленно и торжественно.

Когда мы подъехали к его дому, он долго возился с кошельком. Вышел из машины, остановился у двери и вдруг легонько постучал костлявыми пальцами по стеклу. Я опустил окно.

— Спасибо, милок, — тихо сказал он. — Про облака-то… я ведь и забыл, когда на них смотрел последний раз. Всё под ноги глядел, чтобы не споткнуться.

Я смотрел, как он медленно идет к подъезду, и его походка уже не казалась такой тяжелой. В груди Гены Петрова шевельнулось что-то важное, а Макс внутри меня не стал просчитывать выгоду от этого диалога.

Я выключил агрегатор и попетлял по улицам Тулы, поглядывая в зеркало заднего вида. Убедившись, что хвоста нет, развернул машину и нажал на газ. Впереди были Дубки, бабушка Зина и коробка зефира, похожего на облака.