Глава 12

Деревня Дубки встретила меня именно так, как я ожидал — оглушительной тишиной. Дорога, на удивление, в этот раз была расчищена: видно, что грейдер прошел совсем недавно, оставив после себя высокие белые брустверы по краям.

Еще на подъезде, я посмотрел на крышу. Тонкая струйка сизого дыма уверенно поднималась из кирпичной трубы, тая в морозном воздухе. В груди наконец-то отпустило. Я остановил «Киа» у дома бабушки. Пока печь топится — жизнь продолжается. Тревога, которая зудела в затылке всю дорогу от Тулы, отступила.

Я подхватил пакеты с заднего сиденья и толкнул калитку.

Бабушка Зина открыла дверь почти сразу, будто поджидала у окна. Она щурилась на яркий свет, кутаясь в неизменный шерстяной платок, накинутый поверх домашней кофты.

— Генка! Ну слава богу, а то я уж думала — забыл дорогу, окаянный! — Она всплеснула руками, и на её лице появилась улыбка, которую мой интерфейс классифицировал как высшую степень искренности. — Проходи быстрее, ишь, выстудишь сени!

Она вцепилась в мой рукав и буквально втянула внутрь. В доме пахло дровами, кислыми щами и чем-то очень уютным, из детства. На широком подоконнике, прямо над жарким боком печи, развалился Маркиз. Рыжий обормот лениво приоткрыл один желтый глаз, оценил масштаб принесенных пакетов, коротко дернул ухом и снова провалился в глубокий кошачий сон.

— Давай, раздевайся, чаем поить буду, — бабушка уже засуетилась у плиты. — А я вот только щей наварила, Валя-соседка заходила, капустки своей принесла…

Я начал выкладывать продукты на стол. Колбаса, сыр, печенье, тот самый зефир — «облака» в коробке. Бабушка ходила за мной хвостом, не переставая говорить.

— Валя-то, слышь, Гена, ремонт у себя в пристройке заканчивает. Говорит, весной точно переедут, а может и раньше, если мороз не ударит. Мужик у неё рукастый, всё сам, всё сам… А у меня вот беда, Геночка. Над сенями крыша потекла, как оттепель была на днях. Капает прямо на сундук, я уж тазик подставила. Старая она стала, кровля-то, как и я. На доме-то Максимка сменил крышу, а где сени не успел, на Мальдивы свои поехал. А Маркиз вон, представляешь, в его-то годы мышь поймал! Приволок на коврик, гордый такой, хвост трубой…

Она говорила и говорила, жадно, запоем, словно пыталась накормить меня всеми словами, что накопились у неё за время одиночества. В прошлой жизни я бы просто кивнул и перевел деньги на ремонт. Сейчас я слушал. Слушал про мышь, про Валю, про протекающую крышу, про то, что рассаду скоро пора высаживать, про какой-то турецкий сериал, где какая-то там Зейнеп по глупости подставила своего брата и чувствовал, как этот простой поток жизни вымывает из меня остатки городской суеты.

— С крышей разберемся, бабуль, — я мягко перебил её, когда она замолчала, чтобы перевести дух. — Как чуть теплее станет, приеду, залезу и подлатаю. А пока тазик пусть стоит.

Я тут же прикусил язык, но родное, короткое слово уже вырвалось на свободу, повиснув в натопленном воздухе избы. Черт, Макс, держи дистанцию. В роли «доверенного помощника» такие нежности выглядели как минимум подозрительно, пробивая брешь в легенде. Зинаида Павловна сначала сделала вид, что полностью поглощена разглаживанием старой клеенки на столе, сосредоточенно изучая мелкие трещинки на её поверхности, но через секунду подняла на меня свой ясный, чуть лукавый взгляд.

— Ты, Гена, не смущайся, — тихо произнесла она, коснувшись моей руки своими сухими, невесомыми пальцами. — Можешь так меня и называть. Максимка мой, конечно, тот еще ревнивец, но мы ему не скажем.

И она заговорщицки мне подмигнула, а в её ауре на мгновение вспыхнул крошечный, пронзительно-сапфировый огонек истинной нежности.

Когда чай был почти допит, а зефир уполовинен под восторженные возгласы о его «воздушности», бабушка осторожно слизнула сахарную пудру с пальца.

— А зефир-то какой, Геночка, прямо воздушный, — негромко произнесла она, отставляя блюдце. — Максимка мне иногда привозил… Знал ведь, что люблю я такой.

Она замолчала и посмотрела на меня с легким прищуром. Её взгляд на мгновение утратил старческую мягкость, став острым и каким-то пронзительно-изучающим. На мгновение мне показалось, что этими короткими фразами она меня прощупывает, проверяет на вшивость, пытаясь разглядеть под кожей Гены кого-то другого.

Я отвел глаза и достал из внутреннего кармана коробку.

— Вот, держите. Это вам.

Бабушка с сомнением посмотрела на смартфон. Она осторожно коснулась пальцем экрана, будто ждала, что тот сейчас её укусит.

— Ох, Гена… Зачем это? У меня же есть старый, кнопочный. Да и тот, что Максимка купил. А этот… он же сложный, я в жизни в нём не разберусь.

— Разберетесь, тут всё просто. Сим-карту я уже вставил. И самое главное — там в списке контактов есть только один номер. Мой. Больше никто вам на него позвонить не сможет.

— А мошенники? Начнут же звонить! Они все номера знают, — она вздохнула, поправляя платок. — Вчера вот опять в телевизоре говорили, как у старух деньги с книжек уводят. Ироды…

— Не будут, — я терпеливо взял её за руку. — Я поставил специальный запрет. Если номера нет в списке контактов, телефон даже не зазвонит. Понимаете? Это будет только наш с вами канал связи. Никаких жуликов, никаких лишних людей. Только я и вы. И вы про этот телефон никому не говорите. Ни Вале, ни Люде… вообще никому. Договорились?

Бабушка посмотрела на меня внимательно, и в её глазах на секунду промелькнуло понимание — она почувствовала, что за этой просьбой стоит что-то серьезнее, чем просто забота о её спокойствии.

— Ну, раз надо так… Пусть будет, — она вздохнула и бережно прижала телефон к груди. — Наш канал, значит. Ладно, Геночка. Буду прятать его под подушку.

— Только заряжать не забывайте.

Следующие полчаса я звонил ей, она мне и так по кругу. Пробовала писать смс, снова звонила. И потом изюминкой этого блиц-урока стал момент, когда она сфотографировала лежащего на подоконнике Маркиза.

Идиллия закончилась ровно через час. Дверь в сени распахнулась без предупредительного стука, впуская в дом облако морозного пара и шлейф таких приторных духов, что Маркиз на подоконнике недовольно сморщил нос и чихнул.

— Ой, Геночка! А я смотрю — машина знакомая у забора стоит! Думаю, неужто к бабуле заглянул? Какой же ты молодец, не забываешь!

Люда впорхнула в кухню, на ходу расстегивая ярко-синий пуховик с пушистым капюшоном. Обтягивающие джинсы, глаза, подведенные жирными черными стрелками, губы, блестящие от розовой помады. Она вся так и лучилась фальшивым дружелюбием, но мой интерфейс выдал картинку поинтереснее.

Вокруг Людмилы закрутилось плотное, оранжевое марево. «ИНТЕРЕС + РАСЧЁТ» — высветилось на периферии зрения. Никакого чистого влечения там не было и в помине. Я видел, как её мозг в режиме реального времени щелкает невидимыми счетами: «правая рука олигарха», «при деньгах», «машина новая», «продукты возит сумками». Для неё я был не Геной Петровым, а инвестиционным проектом с хорошей доходностью.

— Геночка, — она бесцеремонно придвинула табурет и села почти вплотную ко мне, пахнув сладкой жевательной резинкой. — А ты чего это всё работаешь и работаешь? Все праздники на ногах, поди? Отдыхать-то когда планируешь?

Она потянулась к вазочке, взяла зефир и кокетливо откусила кусочек, не сводя с меня глаз.

— Может, в кино сходим? В Туле новый кинотеатр открыли, «Синема Стар» называется. Там, говорят, кресла вибрируют, звук — во! Поехали завтра?

Бабушка Зина замерла у печки с ухватом в руках. Она смотрела на Люду с таким выражением лица, будто видела, как соседская кошка примеряется к аквариуму с золотой рыбкой. Сапфировое спокойствие в её ауре сменилось колючими искрами тревоги.

— Спасибо за предложение, Люда, — я вежливо, но твердо отодвинулся вместе с табуретом, разрывая эту удушливую дистанцию. — Но меня сейчас срочно вызывают на работу. Надо ехать, сама понимаешь, работа есть работа.

Я уже поднялся и начал натягивать куртку, чувствуя, что воздух в доме стал слишком тесным.

Люда вскинула брови, и оранжевое марево вокруг неё стало еще ярче:

— Ни секунды не тратишь! Весь в делах, в работе… Ой, какой деловой мужчина, я такое очень уважаю. Люблю, когда у человека хватка есть.

Меня словно током ударило. Упоминание имени Максима в этом контексте — в моей «новой» жизни — заставило сердце пропустить удар. Конспирация затрещала по швам, но я заставил лицо остаться неподвижным.

— Волка ноги кормят, — я коротко кивнул ей, стараясь не смотреть в этот оранжевый туман.

Приобнял бабушку, чувствуя её хрупкое и такое родное тепло.

— Поехал я, бабуль. Звоните, если что.

Я вышел на крыльцо, чувствуя на спине два абсолютно разных взгляда. Один — теплый, золотой и полный тихой любви. Другой — цепкий и оценивающий, сверлящий лопатки оранжевым расчётом.

* * *

Дорога обратно казалась короче. В голове всё крутились слова Людмилы. «Деловой мужчина». Черт бы её побрал с её интуицией.

Уже на подъезде к городу я поравнялся с «Драйв-Сервисом». В свете вечерних фонарей огромная парковка перед техцентром Дроздова выглядела непривычно пустой. Всего пара машин у боксов и скучающий охранник у ворот. Уголок моего рта самопроизвольно дернулся вверх в усмешке. Сарафанное радио — это сила, против которой не помогут никакие бюджеты на рекламу. Клиенты начали голосовать колёсами, и этот счет был не в пользу Дроздова.

В мессенджере пискнуло уведомление. Я скосил глаза на экран.

«Геночка, ну ладно, в кино не хочешь — приезжай хотя бы на блинчики! Я такие блинчики пеку — пальчики оближешь 🥞😘»

Я тяжело вздохнул, не убирая рук с руля. Моя новая жизнь обрастала персонажами и связями, которых не было ни в одном моем бизнес-плане. И Люда со своими блинчиками явно не собиралась сдаваться без боя.

* * *

Проходя мимо сто третьей квартиры, я услышал знакомое шуршание. Барон заскребся в дверь еще до того, как я успел поравняться с дверью.

Тамара Ильинична открыла почти сразу, будто дежурила в прихожей.

— Геночка, вернулся? — она улыбнулась, и лабрадор пулей вылетел в коридор.

Барон выглядел абсолютно здоровым. Он крутился вокруг моих ног, виляя хвостом так неистово, что его заднюю часть заносило на поворотах, а мощный хвост с гулким стуком лупил то по двери, то по моим ногам. Пёс радостно ткнулся мокрым носом мне в ладонь, требуя внимания.

— Здоровый ты лоб стал, — я потрепал его по загривку, чувствуя под пальцами плотную шерсть. — Завтра утром пойдем бегать, парень. Хватит бока отлеживать.

Я поднялся к себе, провернул ключ в замке и зашел в пустую квартиру. На столе лежал блокнот с планами по «Диагносту». Жизнь Гены Петрова текла своим чередом, и в ней, как ни странно, становилось всё больше смысла.

* * *

Парк встретил нас колючей морозной тишиной и нетронутой белизной сугробов. Барон, окончательно пришедший в себя после болезни, носился по аллеям, заряженный чистым восторгом. Я бежал следом, чувствуя, как легкие горят от холодного воздуха и как тело Гены начинает понемногу втягиваться в ритм.

В радиусе десяти метров от пса интерфейс затихал. Это был мой персональный «остров безопасности».

Я остановился у старой скамейки, переводя дух. Барон тут же подлетел ко мне и замер, преданно заглядывая в глаза. Удивительно, — подумал я, вытирая пот со лба. — Я в общем-то неплохо устроился. У меня есть бабушка, которой я нужен. Есть собака, пусть и юридически принадлежащая соседке. Есть свой угол, пусть и в съемной хрущевке. Есть механик, который верит мне больше, чем себе. И есть женщина, которая отвечает мне из Парижа просто так. Не самый плохой стартовый капитал для мертвеца.

* * *

В «Диагносте» вовсю кипела работа. Толян, вымазанный по локоть в отработке, заканчивал менять колодки на серебристой «Камри». Металл звонко лязгал под его ключом, свежий кофе щекотал нос, но мне его было еще нельзя. Я сидел за ноутбуком, аккуратно заполняя акт диагностики для клиента, когда привычный шум улицы вдруг прорезал низкий, уверенный рокот мотора.

Вдоль ворот, медленно и торжественно, как тяжелый крейсер вплывает в захваченную гавань, проехала черная Toyota Camry. Глухая тонировка, натертые до зеркального блеска бока и массивная золотая цепь, лениво раскачивающаяся на зеркале заднего вида.

Машина замерла у ворот, не глуша двигатель. Дверь открылась, и из авто вышел Семён.

Он почти не изменился с тех пор, как я видел его в воспоминаниях Гены и у здания администрации, когда следил за Дроздовым. Кожаная куртка в облипку, джинсы и та самая цепь на шее толщиной с палец — символ провинциальной власти и безнаказанности. Семён окинул гараж ленивым, хозяйским взглядом, задержавшись на баннере и камерах под потолком. Сделал шаг, чтоб зайти в бокс.

Интерфейс моментально развернул передо мной сложную, многослойную картину. Основным фоном вокруг Семёна пульсировало красно-оранжевое марево — привычная и рутинная агрессия человека, который привык решать любые вопросы силой. Это был его естественный фон, как шум прибоя. Но прямо под этой коркой я отчетливо увидел желтую рябь. Короткие, аритмичные вспышки, похожие на помехи в радиоэфире. Расчёт. Семён пришел не ломать мебель. Он пришел оценивать.

Толян за моей спиной побелел. Я почувствовал, как его дыхание сбилось, а руки, сжимавшие ключ, мелко задрожали. Интерфейс Толи полыхнул ледяной синей иглой — чистый и парализующий страх, пронзивший его до самого основания. Он знал про тот пожар. Он понимал, чем заканчиваются визиты таких гостей.

— Работай, Толя, — не оборачиваясь, тихо произнес я. Голос мой был ровным, как поверхность замерзшего озера. — Просто делай свою работу. Не выходи.

Я не спеша поднялся, бросил ветошь на верстак и вышел навстречу Семёну, на ходу вытирая руки, перегораживая ему путь в самих воротах.

— Гена, какие люди! — Семён оскалился ленивой ухмылкой, облокотившись на капот своей «Камри». — Ты что, в натуре не наигрался? Первый гараж у тебя весело горел — неужто забыл? А тут, смотрю, развернулся. Баннер повесил, камерки расставил… Даже работничка подобрал из наших отказников. Серьёзный бизнесмен, мать твою.

Интерфейс работал на пике, выхватывая каждое микродвижение его зрачков, каждый лишний вдох. Я видел то, чего Семён старательно избегал показывать: под этой маской вальяжного хищника не было реального намерения бить прямо сейчас. Он прощупывал почву.

— Семён, у меня всё по закону, — ответил я. Голос Гены звучал непривычно твердо, в нем прорезались интонации Макса — холодные и сухие, не оставляющие места для паники. — ИП открыто, касса зарегистрирована, ОКВЭД соответствует. Если хочешь машину проверить — заезжай в очередь. Диагностика — две тысячи. Для старых знакомых скидок нет.

Наступила тишина, прерываемая только лязгом железа о железо где-то в боксе. В ауре Семёна на мгновение проскочила фиолетовая искра — чистое, незамутненное удивление. Он ждал чего угодно: лепета оправданий, дрожащих коленей и отведенного взгляда. Но получил сухой деловой ответ. И этот сбой в сценарии явно выбил его из колеи.

— У тебя неделя, Петров, — Семён выпрямился, убирая руки в карманы куртки. Ленивая улыбка исчезла, сменившись привычной маской угрозы. — Сам закроешься — и мы в расчёте. С дедулькой твоим, хозяином бокса, мы сами перетрем, он быстро всё поймет. Не закроешься — пеняй на себя.

Он сделал полшага ко мне, понизив голос до хриплого шепота:

— И смотри, чтоб работник твой в гараже не ночевал. А то, знаешь, проводка в Серпухове старая, мало ли что коротнет…

В интерфейсе полыхнул багровый сполох — прямая отсылка к смерти Лёхи Курочкина. Семён ударил по самому больному, рассчитывая на мгновенную детонацию.

Я промолчал, продолжая смотреть ему прямо в переносицу. Семён, не дождавшись реакции, сплюнул на замлю, сел в машину и рванул с места, оставив после себя сизый дым и густой запах дешевого одеколона. В воздухе еще долго висело ржавое пятно его агрессии.

Толян подошел ко мне, едва удерживая ключ в трясущихся руках.

— Ген… я же говорил. Он сделает. Я знаю его, он людей калечил, когда те поперек шли. Это не понты, Гена. Это приговор.

В его интерфейсе пульсировал такой густой страх, что он грозил превратиться в паническую атаку. Толя был готов бросить всё и бежать, лишь бы не видеть больше эту черную «Камри».

Я повернулся к нему и взял обеими руками за плечи

— Толя, посмотри на меня, — я дождался, пока он поднимет глаза. — Я тебя не брошу. Мы работаем в правовом поле. У нас камеры, у нас договор с охраной. Семён — просто шестёрка, цепной пес на коротком поводке. За ним стоит Дроздов, а Дроздов — трус. Он боится света больше, чем мы — его поджогов. Трусов побеждают не кулаками, Толя. Их побеждают системой. Просто верь мне. В этот раз я буду готов.

Толя долго всматривался в моё лицо, пытаясь найти там привычную неуверенность, которая была бы у такого как Гена. Не нашел. Он медленно кивнул и вернулся к машине, хотя движения его оставались скованными.

Как только эхо мотора Семёна стихло, я достал телефон и набрал номер ЧОП «Щит».

— Это Петров, бокс «Диагност». Усильте пост ночного дежурства, начиная с этой минуты. Проверьте тревожную кнопку. Да, оплату по двойному тарифу подтверждаю.

Закончив разговор, я проверил все четыре камеры. Видео шло в облако без задержек. Диктофон под столом был активен — весь наш разговор с Семёном теперь был зафиксирован в цифре.

* * *

Вечером, уже дома, я набрал Валерию. Она сбросила звонок почти сразу, но тут же прилетело сообщение: «Прости, совещание. Я в Париже. Что-то случилось?»

Я быстро набрал ответ: «Лер, есть на примете толковый адвокат по уголовке? Чтобы зубастый и со связями».

Через минуту пришел контакт с короткой подписью: «Ройтман Герман Аркадьевич. Скажешь, что от меня. Он лучший. Потом расскажешь, во что ты вляпался?»

«Спасибо, выручила. Обсудим», — ответил я.

Короткий поиск в сети подтвердил слова Леры. Герман Аркадьевич — пятьдесят два года, сухой, поджарый мужчина с цепким взглядом хищной птицы на фото. Список выигранных дел впечатлял. Я набрал номер.

— Слушаю, — голос адвоката был лишен эмоций.

— Герман Аркадьевич? Здравствуйте. Я от Валерии. Есть проблема с местным депутатом и его силовым блоком. Попытка вымогательства и угрозы поджога бизнеса.

Я вкратце описал ситуацию, упоминая Семёна и историю с первым гаражом. Адвокат слушал молча, не перебивая, только пару раз уточнил детали по техническим записям.

— Значит так, — произнес он после долгой паузы. — Записи с камер и аудио с диктофона — сейчас ваш главный актив. Ни одного байта не стирать. Я подготовлю шаблон заявления в полицию и параллельно — жалобу в прокуратуру на бездействие органов по первому пожару. Мы заведем это дело в правовое русло так глубоко, что они там задохнутся. Если они полезут снова — у нас будет готов пакет документов, который разнесет их в суде.

— Герман Аркадьевич, — я сделал небольшую паузу. — Мне нужна не просто защита. Мне нужна шумиха.

— Я понял вас, — в голосе адвоката впервые проскользнула тень интереса. — Начните с того, что есть, фиксируйте каждое их движение. Остальное мы устроим. Я знаю Дроздова, наслышан. Он любит тишину, вот мы ему и устроим настоящий концерт.

Я положил телефон на стол и подошел к окну. Серпухов тонул в сумерках. Дроздов думал, что играет с таксистом, который случайно выжил. Он еще не понял, что в его песочницу зашел человек, который привык покупать таких депутатов на завтрак. И на этот раз правила буду диктовать я.