Глава 18

Будильник сработал ровно в семь.

Мультиварка пискнула из кухни — рисовая каша подошла. Я открыл глаза, полежал пару секунд, глядя на знакомый потолок с пятном от протечки у левого угла. Потом медленно сел на диване.

За окном Серпухов начинал свой очередной серый день. Где-то во дворе заводилась машина, кашляя стартером на морозе.

Кухня встретила меня привычной утренней тишиной. Я сидел за столом в растянутой футболке, босыми ногами касаясь прохладного линолеума, и смотрел на раскрытый Moleskine передо мной.

Десять слов четких. Ровные и аккуратные, выведенные моей же рукой в той, прошлой жизни. Перьевой, мать её, ручкой Parker. Одно слегка размытое. Но читаемое. А двенадцатое — синее расплывшееся пятно, клякса, под которой покоились три с половиной миллиона долларов.

Миллионы, скрытые за слоем впитавшейся в бумагу влаги. Ирония такая, что даже смеяться не хочется.

Я подвинул поближе настольную лампу на гибкой ножке, купленную неделю назад в «Светофоре» за триста рублей. Лупа лежала рядом — канцелярская, в пластиковой оправе, с чёрной ручкой. Подсунул её к пятну под углом, крутанул лампу, поймал боковой свет.

На краю кляксы проступили тени. Тонкие вертикальные штрихи, едва различимые, как следы птичьих лапок на мокром песке. Вторая буква — возможно, «r», а может, «n», их хвостики в этом ракурсе сливались в один дрожащий контур. Предпоследняя — «o» или «a», круглая, но размытая настолько, что точно определить было невозможно.

Я задумался. За последнюю неделю я перебрал семьдесят четыре варианта из списка BIP-39 — сухой технический словарь из двух тысяч сорока восьми слов, которые криптография выбрала быть ключами от всех цифровых сейфов мира. Каждая попытка — тикающая бомба. Кошелёк не предупреждает, когда у тебя заканчиваются шансы. Просто в какой-то момент ты введёшь неверную комбинацию, и система решит, что это атака, а не забывчивость.

Хотя, если быть честным, какая разница системе, забыл ты или ломаешь. Результат один.

Я достал из ящика стола лист в клетку и начал записывать по памяти ту цепочку ассоциаций, по которой выбирал слова. Каждое слово висело на крючке воспоминания. И только двенадцатое, последнее, я выбирал в каком-то тумане усталости, уже после трёх часов ночи, когда глаза слипались, а пальцы путались в клавишах.

Я помнил только ощущение. Что слово было про силу. Про что-то мощное и древнее. Про то, что я хотел бы ассоциировать с этими деньгами — как с собственной, ещё не проигранной империей.

Шесть букв. Или пять. Или семь. Память Макса, моя главная гордость и основной инструмент, в этой конкретной точке давала сбой, как старый жёсткий диск с повреждённым сектором.

Я снова наклонился над блокнотом. Вдруг пришла мысль — дурацкая, детская, но я ухватился за неё обеими руками. Когда мне было лет семь, мы с мальчишками во дворе переводили на бумагу контуры монет. Клали рублёвую монету под лист, штриховали мягким карандашом, и металлический профиль Ленина проступал сквозь графит, как призрак.

Я перевернул страницу блокнота, чтобы взглянуть на обратную сторону предыдущего листа. Любая ручка оставляет след — микроскопическое углубление в волокнах бумаги, которое можно поймать правильным освещением или карандашной штриховкой.

В кухонном ящике нашёлся простой карандаш, обломанный на конце. Я заточил его ножом, стараясь не задевать самый кончик — нужен был плоский угол грифеля, чтобы штриховать широко и ровно. Прикрыл страницу чистым листом, прижал левой ладонью и начал водить карандашом — аккуратно, короткими движениями, слева направо, как учили в начальной школе на уроках рисования.

Минут десять я штриховал. Потом остановился, поднял лист и поднёс его к лампе.

Пусто.

Ровный серый фон, без единой вмятины, без намёка на контуры букв. Перьевая ручка — это плавное скольжение чернил по поверхности, без нажима. Бумага осталась гладкой.

Ну, конечно. Было бы слишком просто.

Я швырнул карандаш на стол, сложил ладони домиком, прижал кончики пальцев к переносице. Думай, Викторов. Думай как человек, который в первой жизни поднимал холдинги из ничего.

Чернила — это химия. Красители, растворители и связующие. Бумага — волокно. Если чернила впитались, значит, они никуда не делись физически. Они там, внутри. Просто размыты. Как акварель, которую залили водой, но пигмент остался в листе.

Я взял телефон.

Поиск на «Авито» в разделе репетиторства.

Первая же вкладка выдала мне десятка полтора профилей. Я пролистывал их, цепляясь взглядом за детали. Я искал не лучшего. Мне нужен был голодный.

Артём, 22 года, «Химия для школьников и абитуриентов, олимпиадный уровень, 800 рублей в час, возможен выезд». Фотография: парень в очках с толстой чёрной оправой, на заднем плане — стенд с периодической таблицей. Лицо открытое, без попытки казаться старше. Отзывы: «Объясняет доходчиво», «Помог сыну подготовиться к ЕГЭ». Обычный парень. Важнее другое — в колонке «активность» стояла отметка «был в сети минуту назад». В семь утра. Значит, не спит. Значит, ищет работу, нужны деньги.

Я написал коротко: «Здравствуйте, Артём. Есть разовая задача по вашему профилю. Химический анализ и восстановление. Оплата от пятнадцати тысяч. Можем встретиться сегодня, выберите удобное время и место».

Ответ пришёл через две минуты.

«Здравствуйте! Очень интересно. Могу в двенадцать в кафе „Шоколадница“ на Ворошилова. Устроит?»

Устроит. Мальчик не торгуется и не жеманится. Сразу конкретика. Правильный тип для моей задачи.

Я отпечатал «До встречи в двенадцать» и отложил телефон.

После завтрака я занялся приготовлением. Сфотографировал с разных ракурсов все слова. Целиком и по отдельности. После чего аккуратно, под линейку, разрезал каждое слово и сложил в файл-лист, пронумеровав на всякий случай.

* * *

«Шоколадница» встретила меня негромкой музыкой из динамиков и ароматом молотого кофе. Я выбрал столик у окна, заказал травяной сбор, чтобы не мучать гастрит Гены. Достал из внутреннего кармана куртки плоский пластиковый файл. Внутри одна полоска бумаги из Moleskine с одним словом. Не тем, которое меня интересовало, а соседним, написанное тем же Parker, тем же почерком, но без следов влаги. Четкое и читаемое.

Артём появился в двенадцать ноль две. На нём была куртка, из-под которой торчал край синего худи с нашивкой. Я не стал вчитываться, но заметил, что надпись была на английском и, судя по характерным очертаниям, крайне неполиткорректная. Рюкзак за спиной, очки и немного растерянный вид.

Он огляделся, нашёл меня по поднятой руке и подошёл к столу.

— Геннадий? — уточнил он, остановившись в метре.

— Он самый. Присаживайтесь, Артём. Что будете?

— Капучино, если можно.

Я кивнул официантке, та отметила заказ в блокноте и ушла. Артём стянул с себя куртку, повесил на спинку стула и сел. Его аура развернулась передо мной чистыми, неразбавленными тонами: жёлтое любопытство, густое и радостное, с тёплыми оранжевыми искрами вокруг краёв, и ровный серый фон внизу — не депрессия, а просто хроническое безденежье студента, который считает рубли до стипендии.

Никакой фальши и хитрости. Мальчик пришёл решать задачу, и он рад, что кто-то готов заплатить за его знания.

— Вобщем, так, — начал я, понизив голос ровно настолько, чтобы нас не слышал сосед слева. — У меня есть лист бумаги. На нём написано слово перьевой ручкой. На лист попала вода, и чернила размылись. Мне нужно восстановить надпись. Хотя бы контуры букв. Знаю, задача нестандартная, но я читал, что химическим путём такое возможно. Йод, аммиак, может ещё что-то — не силен в деталях.

Артём слушал, слегка наклонив голову набок. В его ауре жёлтое свечение стало плотнее. Я видел, как он уже прикидывает варианты в голове.

— Зависит от того, какие чернила, — ответил он после паузы. — Стандартные синие для перьевых ручек — это обычно водорастворимый краситель, чаще всего на основе метиленового синего или анилиновых производных. Если он размылся, значит, частично вымылся из волокон, но что-то осталось внутри обязательно. Йодный раствор может дать реакцию, подсветить остатки пигмента контрастнее. Но гарантий я не дам. Всё зависит от степени вымывания.

— Сколько вам нужно времени?

— Три дня, — он ответил сразу, без раздумий. — Нужно купить реактивы, попробовать разные концентрации. У меня не то, что лаборатория, конечно, но для такой задачи хватит. Спиртовка есть, химию — докуплю.

Я достал файл с полоской, с отрезанным листиком и подвинул его к нему через стол.

— Это образец. Чернила те же. Попробуйте на нём. Если получится, возьмёмся за основной. Пятнадцать тысяч за результат. Три тысячи вперёд на реактивы.

Артём взял файл аккуратно, как если бы это была банкнота из музея. Вглядывался в полоску секунд десять. Потом поднял глаза.

— А что за слово в оригинале? — спросил он без напора, просто по-студенчески любопытно. — Ну, то, которое нужно восстановить. Может хотя бы получится сузить перебор, если я смогу восстановить только часть букв.

Хороший вопрос. Умный мальчик. Но знать ему про BIP-39 точно не нужно.

— Английское слово из шести букв, — я сказал это ровно, без раздумья, чтобы не показать, что рассчитывал вопрос. — Существительное. Больше деталей не дам, извините. Нужно, чтобы результат был независимым, а не подогнанным под мою подсказку.

Артём кивнул, принимая условия. В его ауре мелькнула короткая вспышка понимания — он считал, что имеет дело с каким-то частным расследованием, может быть, со старой запиской, или завещанием. И это было ровно то, что меня устраивало.

Я достал три тысячи и положил их перед ним. Подвинул. Артём взял деньги без ломания и убрал во внутренний карман.

— Через три дня постараюсь дать результат.

— Договорились.

Мы пожали руки. Через контакт интерфейс коротко мигнул — прозрачный, как родниковая вода, фон надёжности. Парень не продаст и не прокинет. Не из благородства, а просто потому, что ещё не научился хитрить всерьёз.

Я допил свой травяной сбор и вышел из кафе первым, оставив Артёма доедать круассан, который он заказал дополнительно к кофе.

Три дня.

Эти три я работал как заведённый, стараясь забить в голову столько дел, чтобы на мысли о seed-фразе не оставалось ресурса. Но мозг — паршивая машина. Он может работать в фоне над любой задачей, и чем сильнее ты его гонишь прочь, тем настойчивее он возвращается.

В «Диагносте» Толя закончил замену стоек на «Санта-Фе» одного клиента из Чехова, принял ещё двоих с банальной диагностикой и одну «Газель» с умирающим сцеплением. Я подключался к работе там, где нужен был мой «рентген»: молча обходил машину, подсвечивал проблемные узлы, с максимальным видом знатока.

Вечером позвонил Герман Аркадьевич. Его голос в трубке звучал как всегда размеренно и без лишних интонаций.

— Геннадий, — сказал он после короткого приветствия. — По вашему заявлению против Лосева и Семёна движение есть. Следователь Тараканова назначена, она из молодых, еще не встроена в местную систему. Что есть хорошо. Сейчас собирают доказательную базу, Лосев даёт показания, я дозирую давление.

— А прокуратура?

— С прокуратурой по старому эпизоду пока замерли. Я разговаривал с человеком оттуда — дело помнят, но официально в работу не запустили. Знакомый мой сказал, что как только появится ход, он наберёт вас лично. Сейчас писать повторно смысла нет, иначе посчитают, что давим, и уйдут в глухую. Мы оба с вами прекрасно знаем, в какой стране живём и с какой скоростью тут крутятся шестерёнки. Ускорить можно, но это потребует вливаний. Серьёзных.

— Понял, — я вздохнул. — Пока ждём.

— Ждём, — подтвердил Ройтман и отключился.

Утром позвонила Анна Игоревна. Журналистка из «Ока-инфо» была взбудоражена. Её голос звенел тонкой, натянутой струной.

— Геннадий Дмитриевич, когда вам удобно встретиться? Лично. Это не телефонный разговор по понятным причинам. То, что я готовлю, ударит не только по бизнесу Дроздова. Оно снесёт его вместе с креслом. И если я всё правильно сделаю, то дойдёт до уровня областной прокуратуры.

Вот это уже интересно.

— Суббота подойдёт? — я прикинул планы. — Во второй половине дня.

— Подойдёт. Предложите место, которое вам нравится. Только не в центре — там слишком много знакомых лиц.

— Есть одно кафе на выезде в сторону Чехова. «Старая пристань». Никого из местных там не бывает.

— В четыре?

— В четыре.

Остаток среды и весь четверг прошли в каком-то тумане. Я таксовал, позвонил бабушке. Коротенький, пятиминутный звонок. У неё всё было хорошо, Маркиз поймал вторую мышь за неделю, Валя-соседка испекла пироги, Люда забегала с непонятными намёками на день рождения. Вечером гулял с Бароном по парку.

Пятница.

Весь день я ждал звонка. Проверял телефон каждые пятнадцать минут, как подросток, ждущий ответа от девушки. К вечеру уже почти потерял надежду — думал, у Артёма не получилось, он постесняется звонить с отрицательным результатом, придётся самому набирать. И тут в двадцать один семнадцать телефон в кармане завибрировал.

— Геннадий? — голос Артёма был чуть сдавленным от сдерживаемого восторга. — Есть результат. Работает. На вашем образце контуры проявились чётко. Видно хорошо.

Я закрыл глаза на секунду. Выдохнул.

— Через полчаса буду у вас. Адрес?

Общага студенческая, типовая серая кирпичная пятиэтажка. Вахтёрша смерила меня подозрительным взглядом, но Артём уже спускался по лестнице, замахал рукой.

— Он ко мне!

Комната была крошечной, рассчитанной на двоих, с двумя кроватями, большим письменным столам и одним окном, из которого тянуло холодом. Сосед, видимо, уехал — вторая койка была застелена и пуста. На столе Артёма громоздилась маленькая химическая лаборатория: спиртовка, штатив с пробирками, три пластиковые бутылочки с реактивами, пинцет, вата, несколько чашек Петри.

В одной из них, под прозрачной крышкой, лежал мой образец. Слово проступало чётко, тёмно-коричневыми контурами на желтоватом фоне бумаги — йод изменил цвет, но не уничтожил разборчивость.

— Вот, — Артём указал на чашку с нескрываемой гордостью. — Видите? Чернила среагировали с йодным раствором, пигмент проступил контрастнее. На основной работе я буду аккуратнее — концентрацию сделаю меньше, чтобы не пережечь бумагу. Давайте образец.

Я достал из внутреннего кармана файл. Внутри — точно такая же полоска, с синим пятном. С тремя с половиной миллионами.

Артём взял её аккуратно, пинцетом, не касаясь пальцами. Положил на чистую чашку Петри, капнул из бутылочки раствор, распределил тонкой кистью. Бумага темнела прямо на глазах, но не вся равномерно — там, где когда-то был впитавшийся пигмент, появлялись более тёмные зоны.

Я стоял над ним, стараясь не дышать слишком громко. Сердце колотилось где-то в районе горла, и я чувствовал, как пульсирует кровь в висках.

Две минуты. Три.

Артём осторожно промокнул бумагу фильтровальной салфеткой, подождал ещё минуту, потом поднёс чашку к настольной лампе.

— Смотрите.

Я наклонился. И увидел.

Первая буква — пробел, не проступила, слишком размыто. Вторая — «r», хвостик вверх-вправо, характерный. Третья — снова пробел. Четвёртая — «g», с округлым телом и нижней петлёй, различима чётко. Пятая — «o», ровное кольцо. Шестая — «n».

Конфигурация: r g o n.

Четыре буквы из шести. Больше, чем я надеялся.

Я вытащил телефон, тут же сфотографировал. Потом открыл заранее загруженный PDF со списком BIP-39. Две тысячи сорок восемь слов. Перебирать их все не придётся — фильтр «шестибуквенное слово с r во второй позиции, g на четвёртой, o на пятой, n на шестой» даёт крайне узкую выборку.

Пальцы забегали по экрану. Поиск по регулярному выражению я делать не стал — проще было глазами.

Dragon. D-r-a-g-o-n. Шесть букв. Все маркеры совпадают: r на второй, g на четвёртой, o на пятой, n на шестой. Первая — d. Третья — a.

Dragon. Дракон. Вот оно. Слово про силу. Слово, которое я выбрал в три часа ночи, устало, пьяно от кофеина, но с упрямой мыслью: «эти деньги — мой дракон, моя неприступная тварь, которую никто никогда не тронет».

Я поднял глаза на Артёма. Он смотрел на меня с выражением профессионального торжества и сдержанного ожидания.

— Работает? — уточнил он. — Получилось?

— Идеально, — ответил я. — Артём, вы гений.

Я достал из куртки деньги. Двенадцать тысяч — остаток оговорённой суммы. Подумал секунду, добавил ещё пятёрку. Итого семнадцать. Протянул.

— Здесь больше, чем договаривались. За скорость и за качество.

Артём взял деньги, покраснел до кончиков ушей, начал бормотать что-то про «не обязательно» и «мы же договаривались», но я уже пожимал ему руку и уходил к двери.

— Артём, — я остановился на пороге. — Если что — мы с вами не знакомы. Договорились?

— Конечно, — он кивнул серьёзно, без лишних вопросов. — Я вообще про это забыл.

— Отлично. Удачи с курсовой.

Домой я не ехал — летел. Руль в руках, взгляд фокусировался на дороге с какой-то странной остротой, как будто каждый светофор и каждая разметка на асфальте были прорисованы жирнее обычного.

В квартире я не снимая куртки прошёл на кухню, открыл ноутбук. Скачанный заранее офлайн-клиент криптокошелька ждал меня на рабочем столе. Иконка в виде маленького оранжевого замочка.

Я набрал пароль запуска приложения. Окно ввода seed-фразы — двенадцать пустых полей.

Пальцы набирали каждое слово с двойной проверкой — всматривался в телефон, потом в экран, потом снова в телефон.

Последнее поле. Курсор мигает. Я вдохнул, задержал воздух.

D. R. A. G. O. N.

Палец замер над Enter.

Если ошибка — я потерял три с половиной миллиона и, возможно, единственный шанс переломить ситуацию с Каспаряном. Если нет — я живу. По-настоящему живу.

Нажал.