Глава 19

Экран мигнул. Полоска загрузки на чёрном прямоугольнике посреди окна поползла слева направо. Пятнадцать процентов. Тридцать. Пятьдесят. Шестьдесят три… и застыла на секунду — мне показалось, вечность. Потом прыгнула к восьмидесяти пяти, девяноста, сто.

Окно развернулось. Баланс, транзакции, адреса.

0.00000000 BTC.

Сердце рухнуло куда-то в область колена. Я моргнул, прочитал снова.

И увидел.

В углу была кнопка «Синхронизация с сетью». Нажал. Полоска загрузки. Две минуты ожидания.

Баланс: 47.82641 BTC. Курс — 72 300 долларов за монету.

Три миллиона четыреста пятьдесят восемь тысяч триста сорок девять долларов. Плюс-минус.

Я сидел на полу кухни. Как так получилось, что я там оказался не помню. Видимо, ноги подогнулись в какой-то момент. Ноутбук стоял на коленях, экран светил в лицо ровным сиянием и цифры на нём отражались в моих глазах, наверное как у Скруджа Макдака.

Я просидел так минут двадцать. С счастливой улыбкой в какой-то прострации. Потом сел за стол и поставил ноутбук перед собой.

Пора работать.

Итак, что мы имеем. Главное — нельзя выводить всё разом. Любая транзакция свыше 500 тысяч рублей попадает в поле зрения Росфинмониторинга. Для налоговой крупные поступления на карту физлица — это сигнал: откуда прилетело, докажи и обоснуй. И Росфинмониторинг, и ФНС сейчас работают в связке, обмениваются данными в режиме реального времени.

Дальше. Как не крути, а люди Каспаряна мониторят блокчейн-адреса, которые когда-то принадлежали Максу Викторову. Я не знаю, знают ли они про этот конкретный кошелёк — скорее всего, нет, он был создан в стороне, вне корпоративных структур. Но риск ненулевой. Если произойдёт любое движение средств с этого кошелька, и он под наблюдением, выйти на меня не составит труда.

Следующее. Нужно запутать следы. Wasabi Wallet. CoinJoin — протокол, который разрывает связь между входящим адресом и исходящим, смешивая транзакцию с десятками других. После миксера деньги попадают на новые, «чистые» адреса, не связанные с первоначальным кошельком.

Ну и последнее. С «чистых» адресов делать вывод через P2P-обменники. Продажа небольшими лотами анонимным покупателям, которые переводят рубли на банковскую карту. Лимит до 500 тысяч в месяц на одну карту, разбивая на три-четыре транзакции с интервалом в два-три дня.

Итого. На полный вывод всей суммы таким темпом уйдёт лет десять. Я заржал в голос. У меня есть дохрена денег, но…

Да, это медленно. Но безопасно. А через два-три года я смогу расширить инфраструктуру, попробовать провести часть денег через легальный бизнес, ИП, показать налоговой источник. Там видно будет.

Я записал план в тот самый блокнот, каждый шаг отдельным пунктом, с датами и цифрами. Потом его закрыл и сунул в ящик стола.

Первая операция.

Открыл браузер, зашёл на сайт Wasabi Wallet. Скачал дистрибутив — параноидально сверил контрольные суммы, убедился, что файл подлинный. Установка заняла четыре минуты. Запустил. Приложение запросило создание нового кошелька, сгенерировало новую seed-фразу — я записал её на отдельный лист, сфотографировал его, а сам лис сложил вчетверо и спрятал в карман куртки.

Потом — перевод. С основного кошелька на микшер. Я выбрал 2 BTC — примерно сто сорок три тысячи долларов. Для первого раза более чем достаточно. Подтвердил транзакцию, ввёл пароль и нажал отправку.

Bitcoin-сеть медленная. Подтверждение первого блока — в среднем десять минут. Полное подтверждение с шестью блоками — около часа. А CoinJoin-транзакция, которая собирает участников в один общий пул и перемешивает монеты, занимает от четырёх до шести часов.

Я сел перед экраном. Включил плейлист Майлза Дэвиса, тихо, фоном. «Kind of Blue». Вдохнул, выдохнул.

И начал ждать.

Полоска прогресса в интерфейсе Wasabi ползла толчками. Я открывал и закрывал почту. Открывал новости и их тоже закрывал. Выходил подышать свежим воздухом. Тело Гены жутко хотело курить, видать, шок от суммы всколыхнул старые привычки. Хрен тебе, а не сигареты! Доставал телефон, смотрел на экран, убирал обратно.

В три ночи пришло уведомление. Транзакция подтверждена. Монеты успешно прошли CoinJoin. Теперь они лежали на новом адресе, не связанном с исходным кошельком никакими прямыми маршрутами.

Я не стал тянуть. Открыл Binance, зашёл в раздел P2P. Выставил заявку: «Продам 0.092 BTC за рубли, Сбербанк, перевод на карту». Указал желаемый курс — чуть ниже рыночного, чтобы привлечь покупателей быстрее.

Первый покупатель откликнулся через десять минут. Анонимный аккаунт, рейтинг высокий, множество сделок. Через пять минут торга сошлись на сумме. Я перевёл свою часть BTC на escrow-счёт биржи, покупатель перевёл мне 500 тысяч рублей — но не разом. Биржа подтвердила получение, а я подтвердил получение рублей, сделка закрыта.

Дальше — приложение Сбера. Деньги от P2P уйдут на мою карту, но тоже порционно. Первая транзакция — 170 тысяч, упала в три сорок семь утра.

Я смотрел на баланс в приложении: 347 тысяч. С учётом того, что там уже были деньги от «Диагноста» и таксовки. 347 тысяч рублей на карте Сбера обычного таксиста из Серпухова, которыми в общем-то я мог распоряжаться.

Лимиты P2P-обмена заставляли меня осторожничать, поэтому остаток суммы должен был упасть на карту порциями, с интервалом в два-три дня. Приходилось ждать.

Я уже расписал эти деньги в уме. Из того, что пришло сегодня, две сотни сразу отправил на вклад, который завел еще месяц назад и назвал «Накопления». Это неприкосновенный фонд для бабушки — на лекарства или на случай, если придется срочно её эвакуировать и прятать. Как только поступят следующие части перевода, я округлю этот запас до двухсот пятидесяти тысяч.

Вторые сто пятьдесят планировал отдать Ройтману. Мы так и не обсудили его гонорар, но я хотел, чтобы сумма лежала наготове. Еще сотню нужно будет вложить в развитие «Диагноста» — нам нужен нормальный сканер и качественный инструмент. Остаток же пойдет на текущие расходы, чтобы больше не высчитывать копейки на заправках и в магазинах.

Я посмотрел в окно на темное небо, потом дошёл до дивана и рухнул на него, не раздеваясь. Накрылся одеялом и закрыл глаза.

Впервые за обе мои жизни я уснул с улыбкой на лице. Не с саркастической усмешкой удовлетворённого хищника, как засыпал Макс в своём пентхаусе. И не с усталой гримасой измученного жизнью неудачника, как засыпал настоящий Гена. А именно с улыбкой. Настоящей. Той, которая появляется сама собой и не требует зеркала, чтобы подтвердить своё существование.

* * *

Будильник пропиликал в семь ноль-ноль.

Я сел на диване и потёр лицо ладонями. Спал четыре часа и чувствовал себя выспавшимся на двенадцать. Организм, видимо, выдал порцию эндорфинов на аванс, в счёт будущих переживаний. Ну и ладно. Я не в том положении, чтобы отказываться.

Омлет, душ, кофе без сахара (сегодня можно, в честь события). Я как раз допивал последний глоток, когда телефон на столе завибрировал. Сообщение в мессенджере.

«Геночка, а ты знаешь, что у бабули Зины день рождения через две недели? 🎂 Я ей торт закажу большой, с розочками! 🥰 Ты приедешь ведь??? Я уверена, она тебя будет ждать. И я тоже! 💕»

Точно. Пятнадцатое февраля. День рождения бабушки. Я этого почти забыл.

Нужно придумать подарок. Я набрал ответное сообщение: «Приеду обязательно».

Натянул куртку, посмотрел на часы — без четверти восемь. Барон ждёт у Тамары Ильиничны, потом «Диагност», потом заказы, потом встреча с Анной Игоревной в субботу.

Я вышел из квартиры, запер дверь на два оборота. Спустился по лестнице. В сто третьей открылась дверь Тамары Ильиничны, и золотистый вихрь с высунутым языком вылетел мне навстречу.

— Ну, привет, парень, — я присел на корточки, потрепал Барона за загривок. — Пойдём, побегаем. У меня сегодня хорошее настроение.

* * *

После пробежки по парку Олега Степанова тело Гены приятно гудело, требуя душа и вкусного завтрака. Я стоял на кухне, наблюдая, как из носика заварочного чайника вырывается струя пара распространяя аромат терпкого бергамота.

Телефон на столе завибрировал, мигнув знакомой иконкой. Панкратов. В восемь утра Серёга обычно не писал, значит, что-то по делу.

«Ген, по серебристой „Киа“ — пустышка. Тачка на пенсионере из Тулы, Виктор Палыч, семьдесят три года, никаких штрафов, в угоне не числится. Скорее всего совпадение. Но я приглядываю».

Я прочитал сообщение дважды, просто чтобы убедиться. Выдохнул — одной проблемой меньше. Мужик у второго подъезда, которого засекла Тамара Ильинична, оказался просто мужиком. Может, жену ждал, может еще чего. У каждой машины, в конце концов, есть право постоять у чужого дома.

«Спасибо, Серёж. С меня баня», — ответил я.

«С тебя уже две бани, дружище», — прилетело в ответ.

Я усмехнулся и отложил телефон. За последнее время я привык жить в режиме готовности к любой гадости и вот сейчас, с этим коротким сообщением, пружина в плечах чуть ослабла. Не разжалась, конечно, но задышалось немного легче.

Я уже допивал чай, когда телефон запищал снова. Оля Курочкина.

— Ген, привет! Не разбудила? — голос у неё был бодрый. Теперь в нём звенел какой-то азарт.

— Не разбудила, Оль, на работу собираюсь.

— А я похвастаться хочу! Первый модуль курсов сдала. С отличием, представляешь? Я не верила, что смогу, честное слово. А ещё… — она замялась на секунду, и я физически услышал, как она набирается смелости. — У моей подруги Ленки цветочный магазин, она мне отдала страничку в соцсети и я веду её уже две недели. У нас подписчиков в четыре раза больше стало. И продажи пошли. Ленка довольная, мне процент накинула.

— Оль, да ты молодец, — я улыбнулся. — Я без шуток — ты большая молодец.

— Ген, я что хотела… — голос её стал чуть тише, словно она извинялась за свою дерзость. — Можно я твоему «Диагносту» тоже страничку сделаю? Бесплатно, для портфолио. Я сама сниму, сама все тексты напишу. Мне опыт нужен, а ты… ты мне всегда помогаешь, вот и я хочу. Очень! Мне это важно!

Я замолчал на секунду. Не из-за сомнений — из-за того, что в груди Гены шевельнулось что-то тёплое, сродни тому, что я чувствовал, когда Тёмка радовался новым перчаткам. Человек, который месяц назад не знал, чем будет платить за садик, сейчас предлагал мне помощь. И не абы какую, а ту, в которой у меня был реальный пробел.

Я отчетливо понимал, что маркетинг штука нужная.

— Оль, — сказал я медленно. — Я согласен.

В трубке повисла пауза, а потом Оля затараторила:

— Спасибо, — выпалила она. — Ген, спасибо тебе большое. Правда. Я постараюсь и сделаю лучшую страничку! К тебе весь город потянется!

— Вот весь город не надо, Оль! Там Толя и так зашивается, — рассмеялся я. — В общем, договорились. Я Толю предупрежу, чтобы не пугался, когда ты придёшь фотографировать.

Мы простились, и я ещё минуту сидел, глядя в остывший чай. На душе было как-то по-воскресному, хотя на дворе стоял обычный будний день. Я поднялся, залил чай в термос и пошёл собираться.

* * *

День разлетелся на куски, как всегда. Барон, «Диагност», три заказа подряд, обед на бегу. К вечеру я снова был за рулём — ночные смены приносили двойной тариф, а двойной тариф мне сейчас был нужен больше, чем сон. Легальный поток из «Диагноста» и таксовки я старался не смешивать с рублями, которые по капле буду собирать с крипты.

В ноль сорок семь пришёл заказ, от которого я на мгновение замер над экраном.

«Ресторан „Ферма“, улица Тульская 1, подача к главному входу».

Я принял заказ и покатил в сторону Тульской.

У главного входа «Фермы» на тротуаре стояли двое.

Крупный мужчина, с лысеющей макушкой, которую он пытался замаскировать коротким зачёсом назад. Лет пятьдесят пять, плюс-минус. Кашемировое пальто на нём сидело хорошо, явно не из гипермаркета. На запястье блеснули дорогие часы. Женщина рядом — чуть ниже его, красивая и элегантная, в меховой накидке светлого оттенка. Волосы убраны в низкий пучок, ей было, наверное, около пятидесяти.

Мужчина открыл ей заднюю дверь, она села, поправила полу накидки. Он обошёл машину и устроился рядом.

— Добрый вечер, — произнёс я, поправляя зеркало. — Домой?

— Да, Лесная, двенадцать, — ответил мужчина, слегка подвыпившим голосом.

Я тронулся с места. И в ту же секунду интерфейс развернулся в салоне двумя разными картинами.

Вокруг мужчины было плотное оранжевое марево. Самодовольство. Сытость. «Ужин прошёл на уровне», «коньяк был тот самый». У него в ауре переливался тот янтарный оттенок, который бывает у человека, только что подтвердившего свой статус перед собой, официантом, перед этим вечером. Всё стало на свои места. Мир в порядке.

А вокруг женщины было другое.

На первый взгляд я почти не увидел её свечения — настолько оно было тихим. Обычно эмоции пассажиров всегда бросались мне в глаза. Но здесь интерфейс почти не реагировал, и я уже было решил, что она просто уставший человек, которому хочется домой. А потом я присмотрелся.

Под тонким серым покрывалом был тот самый «пудровый фасад», привычка держать лицо, — проступал голубой свет. Не лазурный, не жизнерадостный. Приглушённо-синий с серым отливом. Такого цвета бывают вечерние сумерки в ноябре, когда снег ещё не выпал, а осень уже кончилась. Это не была острая боль. Это была хроническая тоска, с которой люди живут годами и перестают её замечать, как перестают замечать шум холодильника на кухне.

Скрытая тоска. Такая, что даже интерфейсу приходится постараться, чтобы её разглядеть.

Мужчина достал телефон из внутреннего кармана пальто.

— Але, Виталь, — заговорил он громко, даже не подумав понизить голос. — Ну что, я же говорил? Подпишут. Куда они денутся… Да, рыба сегодня — огонь, я тебе говорю. Ты в следующий раз приезжай, я тебя свожу. Там такой коньяк, я тебе скажу… Да-да, «Луи Тринадцатый», он самый…

Он хохотнул, потом ещё раз, продолжая говорить про какую-то сделку, про то, как он «прижал Пашкину», про офшорную схему, которую кто-то ему «принёс на блюдечке».

Женщина смотрела в окно.

Я поглядывал на неё в зеркало заднего вида короткими и осторожными взглядами. Она не поворачивала головы к мужу, не реагировала на его смех, не подключалась к разговору даже мимически. Просто смотрела в тёмное окно, на пролетающие фонари, а её пальцы перебирали кожаный ремешок сумочки.

Я знал этот жест. Его делают люди, которые давно перестали ждать, что их заметят, но не нашли в себе сил перестать быть рядом.

Мужчина наконец закончил разговор, сунул телефон обратно в карман пальто и с удовлетворённым вздохом откинулся на подголовник. Секунд пять он молчал, а потом повернулся к жене:

— Наташ, хороший же был вечер, а? Рыба огонь, правда же?

— Да, Лёш. Вкусно, — ответила она.

Три слова. Без интонации и поворота головы.

Интерфейс моргнул у меня перед глазами, как сработавшая вспышка. На языке проступил короткий металлический привкус — маркер диссонанса. Картинка не совпадала с фоном. «Вкусно» звучало как «не помню, что ела».

Лёша, видимо, привык к такой краткости. Он одобрительно хмыкнул, вытащил снова телефон и, ткнув в экран, погрузился в ленту новостей. Его лицо расслабилось в ту самую маску бытовой сытости, которую я тысячу раз видел у пассажиров.

А Наташа сидела.

Я ехал по ночному проспекту, держа ровно шестьдесят, и думал о супругах которые разделённы стеной.

Он был сыт и доволен. Она же была была пусть и рядом с ним, но совсем одинока.

Я не собирался вмешиваться с разбегу. За последние месяцы я научился одной вещи: люди открываются, когда сам момент этого требует. Я просто ехал и ждал сигнала.

И он пришёл.

Наташа вздохнула. Тихо и глубоко. Так вздыхают только когда душат внутри слёзы, которых у человека осталось меньше, чем он хотел бы.

Я повернул руль, выруливая на улицу Ленина, и сказал негромко, как бы в пустоту, глядя на дорогу:

— Хороший ресторан «Ферма». Я туда как-то пару вёз. Лет по пятьдесят пять. Отмечали тридцатилетие свадьбы.

Лёша оторвался от телефона. Я видел в зеркале, как его взгляд скользнул ко мне с ленивым интересом сытого человека.

— Всю дорогу они со мной разговаривали, — продолжил я ровно. — Я спросил женщину — ну, любопытно же, когда люди столько вместе, — какой самый лучший подарок муж ей сделал за эти тридцать лет. И знаете, что она ответила?

Лёша хмыкнул:

— Ну, бриллианты небось или тачка какая-нибудь. У моего знакомого жена на пятнадцатилетие «Кайен» получила.

— Не угадали, — я чуть сбавил скорость перед светофором. — Она сказала — лучший подарок был пару лет назад. В обычный вторник. Муж пришёл с работы, сел напротив и спросил: «Как ты?». И выслушал. Целый час без телефона в руках. Без «угу» и «интересно». Просто сидел и слушал.

Я замолчал, будто сосредоточился на дороге, краем зрения замечая, что в салоне что-то изменилось.

Оранжевая скорлупа вокруг Лёши дрогнула. Это было похоже на то, как на поверхность воды падает камень — сначала рябь маленькая, у эпицентра, потом круги расходятся всё шире. Самодовольство не разбилось, нет. Но оно треснуло. Он моргнул — медленно, как человек, который проснулся не там, где засыпал.

А Наташа… Она впервые за всю поездку отвернулась от окна и повернула голову, посмотрев на меня через зеркало заднего вида. В её глазах вспыхнуло что-то короткое и резкое. Болезненная надежда. Та самая, на которой люди обжигаются чаще всего, но до последнего продолжают надеяться.

Я не стал встречаться с ней взглядом. Просто смотрел на дорогу и ехал дальше.

Лёша кашлянул. В салоне повисла тишина.

Пять секунд. Десять.

Он убрал телефон во внутренний карман пальто. И это маленькое движение — я отсек его интерфейсом мгновенно — стоило ему внутренне больше, чем подпись под сегодняшним контрактом. Он только что впервые за вечер сделал жест в сторону своей жены.

Он повернулся к ней.

— Наташ, — голос у него стал другим. — Наташ… а ты как?

Она посмотрела на него.

Я видел в зеркале, как у неё дрогнула нижняя губа, она тут же прикусила её, восстанавливая контроль. Привычка за долгие годы брака.

— Я скучаю, Лёш, — сказала она тихо. — По тебе.

— Я… я же… — он замялся, и в ауре его что-то рухнуло окончательно. Оранжевая скорлупа разлетелась на куски. — Наташ, я же вот он. Рядом.

— Ты рядом, — согласилась она. И чуть помолчала, подбирая слова, словно шла по тонкому льду. — Только тебя нет. Давно. А я скучаю по тебе, который был до всего этого. Который мне «Три товарища» читал на кухне, когда мы снимали однушку. Помнишь?

Ремарк. Чёрт возьми.

У меня что-то дёрнулось внутри — не от интерфейса, а от собственной памяти. Того самого ноябрьского перелёта Москва-Мале, где я читал Ремарка в бизнес-классе и пытался обсудить книгу с Марго. Она же хлопала ресницами и говорила «мм, интересно». А эта женщина — вот эта, в меховой накидке, с ремешком в пальцах — много лет назад сидела с мужем на кухне съёмной однушки, и он ей читал вслух.

У меня защипало в глазах. Я моргнул, покрепче ухватившись за руль.

Лёша молчал долго. Секунд двадцать. В эти двадцать секунд в салоне «Кии» произошло больше, чем за всю дорогу.

Потом он протянул руку к ней. Не к её ладони — чуть выше, на предплечье. Взял. Не сжал — просто положил свою ладонь поверх её руки.

Наташа закрыла глаза. Я видел, как у неё на виске дрогнула жилка. Одна слеза всё-таки выкатилась — она не стала её вытирать. Её ладонь медленно, осторожно повернулась под его пятернёй. Ладонь в ладони.

В интерфейсе я увидел, как их ауры потянулись друг к другу. Не слились сразу — слишком долго разделялись. Но начали искать друг друга. Медленно, словно два ручья, которые наконец нашли общее русло после того, как их много лет разводило разным рельефом.

Оставшиеся несколько минут пути мы ехали молча. Они так и сидели — её рука в его руке, а в зеркале я иногда ловил, как он склоняет голову и смотрит на неё. Просто смотрит, как будто впервые увидел.

На Лесной я остановился у подъезда. Лёша первым открыл дверь, вышел, обошёл машину и открыл ей. Помог выйти, протянув руку.

Подошёл ко мне со стороны водителя.

Он достал портмоне и протянул тысячную:

— Чаевые. Спасибо, водитель. За всё.

Я взял купюру и кивнул.

Он кивнул в ответ. Коротко, по-мужски. И пошёл к жене, которая ждала его у двери подъезда.

Я проводил их взглядом. Когда он подошёл, она вложила свою ладонь в его. Дверь парадной хлопнула и они скрылись внутри.

Я посидел в машине минуту. На корне языка тлел тёплый сладкий привкус — карамель. Маркер чужой радости, которая только-только зарождалась и ещё не знала, выдержит ли она завтрашнее утро, когда Лёша опять возьмёт в руки телефон. Может, не выдержит. Может, всё вернётся в старое русло.

Но сегодня, в этот вечер, они друг друга услышали.

Два человека. Один вопрос: «Как ты?». И целый мир, который они едва не потеряли между коньяком и офшорами.

Я медленно тронулся с места.

Иногда я вожу людей из точки А в точку Б. Иногда спасаю жизни — как того мужика, который ехал к мосту. А сегодня, возможно, спас чей-то брак. И не знаю, что из этого сложнее.