Глава 20

Домой я добрался в начале второго, разделся в прихожей, повесил куртку, прошёл на кухню и на автомате включил чайник. Пить не хотелось, просто нужно было занять руки.

В груди всё ещё стояла теплота, которая бывает после глубокого контакта с чужой эмоцией. Как будто тебе на секунду открыли чужую дверь, и ты увидел их кухню, их фотографии на холодильнике, их маленький, тщательно выстроенный мир, а потом дверь закрылась, и ты остался снаружи с этим знанием один на один.

Я сел к столу, взял телефон и уставился на экран.

Контакт «Валерия».

Две минуты я смотрел на буквы и ничего не делал. Потом положил телефон экраном вниз. Идиот. Во втором часу ночи порядочные люди спят. Она тем более — у неё завтра стопудово какие-то переговоры, или очередные совещания. Звонить сейчас — это ставить её в неудобное положение.

Макс в моей бывшей жизни никогда не задумывался о подобных глупостях. Набирал в любое время любой номер. На том конце всегда брали трубку — иначе теряли работу.

Я снова вертел телефон в ладони и никак не мог решиться.

Прошло, наверное, минут десять этого молчаливого торга с самим собой. Чайник давно вскипел и уже начал остывать. Я открыл мессенджер и написал короткий вопрос: «Привет, ты не спишь?».

Секунду я просто смотрел на экран и тут телефон завибрировал входящим звонком.

— Привет, — её голос в динамике был тихим. — Не сплю. А ты чего не спишь? Случилось что-то?

— Привет, Лера. Только со смены, вот и не сплю.

— Вот и я тоже не могу уснуть. — Она коротко выдохнула и я по этому выдоху услышал, что она улыбается. — Слушай, ты только не смейся. Я уже минут десять держу телефон в руке и смотрю на твоё имя. Всё думала — позвонить, не позвонить. Ночь же. Мало ли, ты спишь. Или занят. Или ещё что.

Я молчал секунды две. На губах сама собой расплылась улыбка — такая дурацкая и широкая, которую хорошо, что она не видела. Потому что я только что делал то же самое.

— Лер, — сказал я, и голос у меня сел. — Ты не поверишь. Я сам тоже сижу с телефоном в руках и думаю, звонить тебе или нет. Решил что поздно и неудобно. Но сообщение всё же написал.

В трубке повисла тишина. Потом я услышал, как она тихо засмеялась. Не громко, а нежно. Смех был почти беззвучный, с выдохом.

— Дураки мы с тобой, Петров, оба два — сказала она наконец.

— Похоже на то.

— А что случилось-то? — спросила она после паузы. — Чего звонить-то хотел?

Я подумал, как ей ответить. Рассказывать про Лёшу и Наташу не хотелось — это было чужое, я не имел права нести это в наш с Лерой разговор даже как историю. Объяснять, что мне просто нужен был её голос после поездки тоже не хотелось. Слов не хватало.

— Ничего не случилось, — сказал я в итоге. — Лер, просто… поговори со мной. Ни о чём. Как день прошёл. Что ты ела. Что читала. Что за окном видно. Просто поговори.

На её конце было тихо несколько секунд. Я услышал, как что-то зашуршало, наверное плед. Она, видимо, поудобнее устраивалась на диване.

— Хорошо, — сказала она мягко. — А день у меня был такой, Гена, что я тебе сейчас по пунктам расскажу…

И она начала рассказывать.

Про то, как утром в офисе кофемашина взбесилась и когда она проходила, та выплюнула капучино прямо на её белую блузку. Про то, как Костю — того самого Костю с поддельной подборкой она по-тихому уволила, и секретаршу Юлю тоже, и сейчас ищет новую, и все кандидатки как на подбор либо дуры, либо стервы. Про новую помощницу Машу, которой тридцать два, она приехала из Нижнего и пашет, как три бывших вместе. Про то, что фисташковое мороженое у неё в морозилке кончилось, и это трагедия, потому что в «Азбуке вкуса» сегодня не завезли, а в других местах именно такого нет.

Я слушал и смеялся. Тихо, в пустую кухню. Снова щелкнул чайник и заварил себе ромашку. Пил маленькими глотками и слушал её.

Потом она спросила про мой день. Я рассказал ей про Олю и про «Диагност», про то, что Толян приспособился к ритму и уже сам без меня договаривается с поставщиками. Про Барона рассказал, как он утром нашёл в сугробе чью-то варежку и отказывался её отдавать, а я на него ругался, что нельзя с земли подбирать, мол мало ли ему капельниц было.

— А я, знаешь, — Лера заговорила чуть другим тоном, более мягким, — я тут вчера в шкафу разбирала вещи и нашла книгу. Старую. Ремарка. «Три товарища».

У меня ёкнуло в груди.

— И? — спросил я.

— Ничего. Открыла, прочла страницу. Отложила. Потом снова взяла. Пока не дочитаю — не усну, наверное.

— Хорошая книга.

— Отличная, — сказала она. — Мне нравится.

Мы помолчали. Я допил ромашку. Она что-то шуршала на том конце — может, ту же самую книгу листала.

— Лер, — сказал я тихо. — Ты знаешь, я сегодня одну пару вёз…

И я всё-таки решил рассказать. Не подробно, без их слов, без его ответа — только общую канву. Муж и жена. Много лет вместе. Он — в телефоне. Она — в окне. И как один вопрос может решить многое.

Лера слушала молча. Когда я замолчал, она не отвечала секунд пять.

— Гена, — сказала она наконец. — Ты странный человек.

— Почему?

— Потому что другие таксисты возят пассажиров из точки А в точку Б. А ты возишь их через точку, которая может изменить их жизнь. Я тому яркий пример.

Мы говорили ещё минут двадцать. Уже ни о чём, правда. Валерия жаловалась, что её мастер по маникюру уехали на Пхукет. Я говорил, что хочу купить бабушке на день рождения, а Лера серьёзным тоном предложила «большую шаль из мериноса, потому что ей будет тепло и это практично, а не какой-то там дурацкий новый пылесос».

— Лер, — я вспомнил один важный момент, который в чехарде событий упустил совсем. — Ты же меня тогда пригласила в офис, у тебя какие вопросы были…

— Да, решилось там всё само — поставщик взял на себя обязательства по выплате неустойки из-за задержки товара.

— То есть всё уже нормально?

— Да, я узнала об этом, как арендодатель тот пришел.

Потом Лера рассказывала, что её подруга Маша — не помощница, а другая Маша, которая «давно Маша», — хочет её познакомить с каким-то голландским инвестором, и Лера не знает, как отказаться.

— А ты откажись, — сказал я. — Просто: «Спасибо, не надо».

— Ага. Ты Машу плохо знаешь, — фыркнула она. — Она же не отстанет.

— Ну тогда скажи, что у тебя уже есть… кто-то.

На её конце повисла пауза. Короткая, на полтора удара сердца.

— А есть? — спросила она тихо.

— Не знаю, Лер. — Я смотрел в тёмное окно кухни. — Мне кажется, что есть. Но это тебе решать.

Она помолчала ещё секунду.

— Есть, — сказала она просто. — Ладно, Петров. Иди уже спать. А то уже глаза слипаются, а завтра рано вставать.

Мы помолчали ещё чуть-чуть, уже не наполняя эту тишину словами. Просто слушали друг друга через сто километров.

— Спокойной ночи, Гена.

— Спокойной, Лер.

Я положил трубку и посмотрел на экран. Мы проговорили час.

* * *

К четырём утра я всё-таки заставил себя лечь. Диван скрипнул подо мной знакомо — он всегда скрипел в одном и том же месте, но новый топпер делал своё дело: поясница уже не кричала и тело погружалось в какое-то ровное и мягкое тепло.

Я натянул одеяло до подбородка и повернулся на бок.

В голове крутились два образа. Наташа и Лёша у подъезда — её рука в его. И Лера на том конце трубки, которая держала телефон и десять минут решалась, звонить или нет. Два мира, две пары. А суть одна: люди друг другу нужны. И молчание между ними иногда дороже слов.

Глаза закрылись сами.

* * *

«Диагност» перестал быть местом, куда люди заглядывают из любопытства. Теперь к нам ехали, записавшись за три-четыре дня, а то и за неделю.

Я стоял у входа в бокс с утренней чашкой чая и смотрел, как Толя принимает уже третью машину за утро. Это был Ford Focus, хозяйка — женщина лет сорока в зимней куртке. Она объясняла Толяну что-то про «стучит слева снизу, когда на кочке», и Толян кивал с тем выражением, которое у него бывает, когда он уже всё понял, но даёт человеку выговориться.

Я зашёл в бокс. Толя крутился под машиной, а женщина отошла в сторону позвонить.

— Толь, — сказал я тихо. — Ты зашиваешься. Седьмой день подряд ни одного свободного часа. Ты вчера до полвторого ночи «Пассат» доделывал, потому что обещал кому-то там.

Я посмотрел на него. Под глазами у Толяна залегли те же тени, что я видел у Гены в зеркале в первые недели после переселения. Он тянул лямку на чистом упорстве, а это ресурс невосполнимый.

— Ну я ж справляюсь, — буркнул он.

— Толя, — сказал я, и в голосе у меня прорезались интонации Макса. — Слушай сюда. Или ты сегодня вечером сбрасываешь мне три кандидатуры на помощника, или я сам найду, а ты будешь с ним работать. Выбора у тебя нет.

Он моргнул.

— Ген, я…

— Помощник. Можно приходящий. Можно на полставки. Можно студент из колледжа — хоть старшекурсник, хоть выпускник. Главное — руки и голова. Обучишь за месяц, оформим испытательный срок, дам ему нормальную зарплату. Не будет тянуть — попрощаемся. Но без помощника ты у меня уже через две недели ляжешь, и работать будет некому. Я так не хочу.

Толя долго молчал. В его ауре я увидел сложную смесь: благодарность, смущение, и где-то под ними — облегчение, которое он пытался скрыть.

— Есть парень, — сказал он наконец. — Сосед по гаражу моего тестя. Серёжа. Ему тридцать два, отслужил, закончил колледж по автомобилям. Руки толковые, голова на месте. Только тихий очень.

— Тихий — это хорошо. Тащи его завтра.

— Ладно.

Он кивнул и отвернулся к «Фокусу».

* * *

Отзывы множились сами собой, без моего участия. На «Яндекс.Картах» у «Диагноста» стояло тридцать два отклика и рейтинг 4,9. Последние восьмёрки спустили только потому, что кому-то показалось, что я «слишком резко разговариваю по телефону». Ну, резко и резко, Бог вам судья. В «Авито» было восемнадцать отзывов — там люди писали длиннее, с фотографиями и сравнениями.

А в «Серпухов Онлайн» жила целая ветка «Кто был в „Диагносте“? Делимся опытом», там Оля постаралась и даже отвечала вежливо на комментарии.

Чуть позже, Оля выложила пост, который мы с ней обсудили ранее по телефону. Короткое видео — минута двенадцать. Толя стоит у верстака, на ладони у него лежат две прокладки и пара сальников. Говорит просто, своим обычным неторопливым голосом:

«Клиент приехал, говорит, мол, сказали: рулевая рейка под замену, двадцать две тысячи деталь плюс двенадцать работа. А её, бывает, достаточно перебрать. Ремкомплект — тысяча рублей. Работа — три с половиной. Это не всегда возможно, но почти всегда стоит попробовать. Считайте разницу сами».

За двое суток видео набрало три тысячи просмотров. Для Серпухова это был тираж.

* * *

Про Дроздова я узнавал по обрывкам.

Панкратов, встретивший меня в пятницу в кафе у ЦОДД, рассказал, что в администрации «какая-то вялая тишина» — Олег Константинович второй раз подряд пропустил комиссию по дорожному хозяйству, что раньше никогда не делал. Толя, заехавший за запчастями к бывшему знакомому из «Драйв-Сервиса», вернулся с новостью, что у них в сервисе тишина, клиентов стало меньше, мастер-приёмщик обзванивает постоянников и предлагает скидки.

— Двадцать процентов, Ген, — хмыкнул Толя, устраиваясь на ящике у верстака. — Им никогда не давали скидок. Принцип был — «мы держим цену, клиент никуда не денется». А теперь обзванивают.

— Пусть обзванивают, — хмыкнул я.

Вечером позвонил Герман Аркадьевич. Его голос в трубке был всё такой же ровный и размеренный, с той неторопливой оттяжкой, которая присуща людям, умеющим молчать в нужный момент.

— Геннадий, — сказал он. — По Лосеву есть подвижки. Следователь запросил у «Драйв-Сервиса» документы о его трудоустройстве. Они предоставили — табель, трудовой договор, приказы. Теперь связь между ним и компанией подтверждена официально. Это означает, что Дроздов как директор и учредитель формально несёт ответственность за действия сотрудника. Пока — как работодатель, но это только первая ступень.

— А Семён?

— Семён отрицает. Говорит, Лосев действовал по собственной инициативе, чтобы выслужиться. Но подписка о невыезде продлена. Следователь не торопится, и это хорошо — он копает. Я даю ей материалы дозированно: сегодня — один документ, завтра — видео, послезавтра — запись разговора. Она видит, что у нас позиция подготовлена, и работает спокойно.

— Дроздов что-нибудь предпринимает?

Ройтман коротко хмыкнул — это был у него такой смех.

— Его адвокат звонил мне сегодня днём. Прощупывал почву насчёт мирового соглашения. Спросил, «на что согласен ваш клиент». Я ответил: «Мой клиент открыт к диалогу, но только после публичного признания».

Я чуть не поперхнулся чаем.

— Публичного признания? Там уголовка, Герман Аркадьевич!

— Геннадий, вы же понимаете, что это переговорная позиция. Никто не ждёт, что Дроздов лично выйдет с повинной. Но, озвучивая такие требования, мы заставляем их раскрыть свою. А дальше по обстоятельствам.

— Понял, спасибо.

— Я делаю свою работу, Геннадий. Очень хорошо оплачиваемую, позволю себе напомнить.

— Кстати об этом. Куда вам перевести?

Пауза.

— Геннадий, вы же не спрашивали суммы моего гонорара.

— Не спрашивал. Но работаете вы не бесплатно, а я не люблю быть должен. Реквизиты и сумму скиньте в смс.

— Хорошо, — после короткой паузы сказал он. — Скину.

Мы распрощались. Я положил трубку и сделал ещё глоток чая.

* * *

Вечером я вышел погулять с Бароном. Тамара Ильинична с утра уходила на смену в поликлинику и возвращалась ближе к восьми, и в эти «окна» я забирал пса.

Мы обошли наш двор по привычному маршруту — мимо четвертого подъезда, через детскую площадку, к лавочке у старого тополя. Барон обнюхивал слегка подтаявшие сугробы, не отвлекаясь на всякие варежки, хотя по глазам видел, что желание было. Я расстегнул куртку, сел на лавку, подставив лицо холодному воздуху.

Барон лёг у моих ног, положил свою лобастую голову на мой ботинок и вздохнул. Глубоко, собачьим своим вздохом, в котором было всё — и усталость за день, и довольство, и теплая собачья любовь к тому, на чьем ботинке он лежит.

Интерфейс затих. Как всегда рядом с ним.

Я сидел и просто слышал двор. Где-то на втором этаже работал телевизор — доносился приглушенный звук какой-то рекламы. Валерьич как обычно курил в своем окне. Снег хрустел под сапогами мимо проходившей женщины с авоськой.

А в остальном было тихо.

И вот, в этой тишине, мне захотелось просто подумать.

Без плана. Без интерфейса. Без Максовой стратегии. Без Гениного выживания. Просто сидеть и позволить мыслям разобраться самим.

Несколько месяцев назад меня убили.

Мысль была сухая и без пафоса. Я констатировал её так, как в отчёте отмечают дату события. На Мальдивах, под водой, в кислородной маске, которая не подавала воздух. Редуктор, который не работал. Запасной баллон, из которого выкачали всё до молекулы. Артур Каспарян, скорбно улыбающийся на камеры. Марго рядом с ним. В какой-то момент закралась мысль — а может, Марго была не при чем? Но я тут же отогнал её. Она была чуть ли не основной исполнительницей. А еще был Ланской, подписывающий документы дрожащей рукой человека, который знал, что делает.

Они всё рассчитали. Они не просто меня убили — они сделали это аккуратно, подстраховавшись, с последующим плачем на камеры, с пиар-статьями про «трагическую потерю талантливого бизнесмена». Я бы, честно говоря, оценил исполнение, если бы жертвой был не я.

Барон чуть приподнял голову, посмотрел на меня и снова опустил. Ему было абсолютно плевать, кто меня там убил. Ему важнее было то, что я сижу и моя нога тёплая.

Сегодня у меня есть автосервис.

Я посмотрел на огонёк сигареты Валерьича. Потом перевёл взгляд на окно Тамары Ильиничны — там горел мягкий жёлтый свет, она, наверное уже пришла домой и снова пекла что-нибудь.

Толян. Механик, которого в «Драйв-Сервисе» держали за «неудобного честного» и сливали самую тяжёлую работу, платя в полтора раза меньше, чем он стоил. Теперь Толян получает больше и работает в своё удовольствие.

Оля. Вдова человека, которого сожгли заживо в моём гараже. Мать, которая вытянула себя из депрессии и теперь ведёт соцсети с такой уверенностью, словно делает это всю жизнь.

Бабушка Зина. Она жива. Она бодрится, боевая, с Маркизом, с пирогами, с соседкой Валей, с раздражающе-навязчивой Людой. Она живёт своей жизнью в Дубках, и ни на что их не променяет.

Валерия. Я улыбнулся в темноту. Валерия на другом конце Москвы, в своём доме, где в шкафу теперь лежит ремарковская книга и в морозилке, навреное, уже снова стоит фисташковое мороженое.

А ведь я раньше ничего этого не имел.

Мысль пришла и осталась висеть.

У меня было всё — в смысле, материальное всё. Жилье с видом на Кремль из окна. Гараж с парком машин, на половине из которых я и не ездил. Сорок две пары костюмов. Часы за двенадцать миллионов. Яхта в Монако, которую я видел живьём трижды.

И ничего из этого не имело веса.

Деньги, как я теперь понимаю, были анестезией. Не источником радости — обезболивающим. Я не был ни счастлив, ни несчастен. Я был в коконе. Толстом и прозрачном, из цифр, контрактов, совещаний и статусных вещей. Этот кокон так плотно меня обволакивал, что я не слышал собственных шагов, не чувствовал прикосновений и не различал лиц окружающих — они все сливались в один обобщённый образ «те, кто что-то от меня хочет».

Когда я умирал под водой, осознавая предательство Марго и Артура, я помню, что в голове не было ни единой мысли о том, кого мне будет жалко потерять. Только гнев. Только осознание, что меня предали и обокрали.

Потому что терять было некого.

Барон снова пошевелился. Я провёл ладонью по его голове — шерсть густая, под пальцами чувствовалась собачья тёплая жизнь.

Сейчас я чувствую всё.

Ночной мужик у подъезда, закуривающий с фильтром в зубах. Усталость официантки в кафе, где мы с Лерой пили чай. Тоска женщины в салоне моей машины, которая скучала по мужу, сидящему рядом. Радость Тёмки, когда он разворачивал подарок. Страх пацана, которого бил отчим.

И всё это проходит через меня. Душит чужими слезами. Трясёт чужим гневом. Давит чужой безнадёгой. Горло, иногда, к вечеру горит от того, сколько я за день переношу чужой боли, которую лишь иногда удается исправить, но не забыть.

Я живой.

Вот в этом вся разница. Макс Викторов в пентхаусе был функцией — функцией денег, империи, функцией собственной биографии. Он двигался по расписанию, принимал правильные решения, ел в правильных ресторанах, спал с правильными женщинами, а его, как человека, там не было.

А Гена Петров есть.

И вот он я. Сижу на лавке, рядом лабрадор, на запястье Casio, в квартире — диван с топпером и мультиварка. На карте есть деньги, на криптокошельке — остаток в сорок семь биткоинов, из которых я за год выведу в лучшем случае два. За плечами — сервис, который приносит прибыль, бабушка, которая ждёт меня на день рождения, женщина, которая засыпает с книгой Ремарка, механик, который мне верит, и собака, которой плевать на мою биографию.

Это не понижение.

Я сказал это себе вслух, тихо, шёпотом — проверяя, как звучит.

— Это не понижение.

Барон чуть приподнял ухо. Прислушался.

Как это называется… Переустановка. Как будто систему форматировали, удалили все вирусы, выгрузили лишний софт и поставили чистую ОС. Тот же я — те же рефлексы Макса, та же логика, та же способность видеть людей насквозь. Но интерфейс другой. В прямом и в переносном смысле.

И в этом интерфейсе всё видно лучше.

Мне не хочется обратно.

Мысль ударила меня неожиданно, в поддых, и я замер с ладонью на голове Барона.

Если завтра мне предложат щелчком пальцев вернуть всё обратно. Тело Макса (живое и целое, на Мальдивах, до того рокового погружения). Пентхаус. Холдинг. Яхту. Сорок две пары костюмов. Репутацию, миллиарды и статусы…

Я не уверен, что соглашусь.

Потому что там, в старой системе, меня ждёт Каспарян с его бархатистым баритоном. Марго, которая умеет изображать скорбь на камеру. Совет директоров, который голосует, сверяясь с моим выражением лица. Журналисты, которые пишут про меня статьи, не прочитав ни строчки из того, что я говорю. И пустота. Огромная, блестящая и удушающая пустота.

А здесь — Барон, который сейчас поднимет голову и посмотрит на меня, чтобы проверить, не собрался ли я домой. Бабушка, которой нужно купить подарок. Толян, которому завтра надо сказать, что я одобряю Серёжу. Оля с её постами. И Валерия. Улыбка расплылась сама собой.

Господи, какая нелепая жизнь.

И какая она моя.

— Ну что, дружище, пошли?

Барон встал, потянулся — передними лапами вперёд, задницу в небо и вильнул хвостом. Я поднялся с лавки, отряхнул снег с джинсов. Холод успел забраться под расстегнутую куртку.

Я пошёл к подъезду, Барон рядом, чуть отставая, потому что ещё раз решил проверить сугроб у тополя.

В подъезде пахло пирогом. Тамара Ильинична, значит, всё-таки испекла. С мясом сегодня, судя по всему.