Глава 4

Я сидел за кухонным столом, отодвинув в сторону пустую тарелку. На дне еще виднелись остатки овсянки — сегодня я позволил себе шикануть, сварив её на молоке и добавив ложку пахучего липового меда. Желудок отозвался ленивым и довольным урчанием, благодаря за разнообразие. Это была маленькая победа в большой войне за собственное выживание.

В руках была пустая кружка, на дне которой прилипла чаинка, похожая на вопросительный знак. В голове стоял гул, как в трансформаторной будке. Вроде и выспался, и ледяная вода привела чувства в относительный порядок, но внутри всё равно дребезжало.

Мысли, словно приклеенные на двусторонний скотч, постоянно возвращались к ночному визиту Ивана. Я видел перед собой его бесстрастное лицо, эти пустые глаза и то, как медленно он убирал фотографии в файл. Каждое слово, каждая интонация этого костолома в штатском прокручивались в мозгу на бесконечном повторе. Я анализировал свой блеф, искал слабые места, прислушивался к тому, как тогда ёкало сердце, и пытался понять — поверил он до конца или просто взял паузу, чтобы посильнее замахнуться?

Этот ментальный «бег по кругу» выжигал остатки энергии. Я кожей чувствовал, что слежку никто не снимет. Чёрный внедорожник не растворится в воздухе, а Иван не вычеркнет моё имя из своего списка «приоритетных целей». Даже если моя легенда про таксиста-курьера легла в его папки ровным слоем, это лишь временная передышка. Такие люди, как он, приходят снова. Им всегда мало. Они возвращаются, чтобы проверить, не проросло ли в твоих показаниях семечко новой лжи.

Мой мозг, перегруженный до красной зоны интерфейсом и постоянной игрой в прятки, требовал экстренной декомпрессии. Если я сейчас не отвлекусь, то просто перегорю, как китайская лампочка в подъезде.

* * *

Быстро натянув куртку, я вышел из квартиры, дважды провернув ключ в замке. Спустился по лестничному пролету, на автомате оглядывая подъезд на предмет посторонних звуков или запахов чужого парфюма. Вышел на морозный воздух и направился к припаркованному арендованному автомобилю.

Белая «Киа» стояла ровно там, где я ее оставил. Я обошел кузов по кругу, внимательно осматривая металл. Никаких свежих царапин, боковые зеркала на месте, шины накачаны. Виталик явно прекратил свои дворовые диверсии и не лютовал, погрузившись в отцовские заботы. Машина ждала меня, готовая сожрать очередную порцию зимних подмосковных километров. Я выключил сигнализацию, открыл дверь и сел за руль, переводя приложение агрегатора в активный режим. Смена началась.

Начало смены вышло обыденным. Алгоритм агрегатора методично скармливал мне стандартизированную рутину пятничного Серпухова.

Но уже через час я сидел в торговом центре «Глобус» в Подольске. Заехал сюда между заказами, выбрал самый тихий угол в фуд-корте и взял себе куриный суп с лапшой. Горячий бульон приятно согревал изнутри, пока я раскладывал перед собой три салфетки, заменявшие мне сейчас планшет с «Excel».

Мне нужен был рычаг. Что-то, что будет приносить деньги, пока я сплю или планирую следующий ход.

Я взял одну салфетку, достал ручку и написал в самом центре одно слово, обведя его двойной рамкой: «ДИАГНОСТ».

Идея эта не родилась в одночасье. Она вызревала во мне каждый раз, когда я слышал нытье пассажиров в такси про «разводы» в официальных сервисах. Она кристаллизовалась из рассказов мужиков, которым накручивали лишние тысячи за банальную замену лампочки, и из того, как они материли криворуких мастеров из «Драйв-Сервиса» Дроздова. Рынок авторемонта в городе был прогнившим насквозь болотом, где доверие стоило дороже литра синтетического масла.

А у меня был «Интерфейс».

Я представил себе эту сцену: клиент заезжает в бокс, механик начинает привычную песню про «ой, тут всё надо менять», а я просто смотрю на этого мастера и вижу, как вокруг его плеч вскипает мутная, лимонная пена лжи. Нужна честная диагностика за фиксированную цену. Без накруток за воздух. Без впаривания запчастей. Клиент платит за правду. А за правду в наше время люди готовы отдавать любые деньги, лишь бы их перестали считать дойными коровами.

— Так, считаем на холодную голову, — прошептал я себе под нос, придвинув следующую салфетку.

Аренда подходящего гаража с подъемником — минимум двадцать пять тысяч в месяц. Найти такой в Серпухове непросто, но реально. Ремонт помещения, чтобы оно не выглядело как притон для наркоманов — еще восемьдесят-девяносто тысяч. Стены, освещение, полы. Вывеска — пятнадцать. Инструмент — сорок, на первое время хватит базы.

Я замер, кончик ручки завис над салфеткой. ЧОП. Камеры, тревожная кнопка, охрана быстрого реагирования — сорок пять тысяч в месяц. Я уже знал, как работает Дроздов. Как только на его территории появится наглый выскочка с «честным» сервисом, к нему придут. Сначала Семён с предложением, от которого «нельзя отказаться», потом проверки, а потом — огонь. Мне нужен был официальный договор с серьезным охранным агентством, у которого есть связи в управлении. Плюс зарплата механику — еще тысяч шестьдесят-восемьдесят, чтобы человек не смотрел «налево».

Итого на старт: около трехсот пятидесяти тысяч рублей.

Внутри меня начался настоящий бой. Для Макса это были смешные деньги, но Гена-таксист… Гена чувствовал каждую из этих тысяч кожей. Я вспомнил, как у меня ныла поясница после двенадцатичасовой смены. Вспомнил, как дрожали пальцы, когда я оттирал мазут с восстановленного стартера. Каждая копейка была оплачена кусками моей новой жизни.

Вложить всё? Если я возьму триста тысяч из тех денег, что снял с карты Максима Викторова, и добавлю накопления с арбитража, то подушка безопасности сожмется. Один неверный шаг, одна серьезная поломка машины или визит налоговой — и я снова окажусь на обочине, с пустыми карманами и разбитыми мечтами.

Я вспомнил свой самый первый офис на Таганке. Начало двухтысячных. Три сотрудника, компьютер, собранный из запчастей на «Митинском» рынке, и кредит под запредельные двадцать четыре процента годовых. Я помнил то же самое чувство в солнечном сплетении — смесь ледяного ужаса и обжигающего восторга. Когда ты стоишь на краю обрыва, и единственный способ не разбиться — это научиться летать прямо в процессе падения.

Я доел куриный суп, скребнув ложкой по дну тарелки. Но чувство полного насыщения так и не пришло. Организм Гены, измученный диетами и постоянными стрессами, настойчиво требовал нормальной калорийной базы. Я сдвинул пустую посуду на край подноса, оперся ладонями о шершавую поверхность стола и медленно поднялся. Пора было уходить. Воздух гудел от людского многоголосья, и задерживаться в этом муравейнике совершенно не хотелось.

Я уже закинул куртку на плечо, аккуратно сложил исписанные салфетки и спрятал их во внутренний карман куртки, когда мой взгляд случайно зацепился за открытую кухню азиатского корнера метрах в десяти от меня. За прозрачным стеклом стоял парень в черной бандане и виртуозно жонглировал сразу двумя глубокими сковородами. Металл воков с громким шипением соприкасался с открытым пламенем газовой горелки, а повар резкими движениями подбрасывал в воздух пучки лапши вперемешку с овощами. В этот самый момент до меня долетел запах. Густой и горячий аромат прогретого кунжутного масла, смешанный с карамелизованным чесноком и терпкой сладостью соевого соуса. Этот гастрономический шлейф мгновенно ударил по рецепторам, и во рту в ту же секунду скопилась слюна.

Желудок предательски сжался, напоминая о своем существовании уже настоящей, требовательной судорогой. Я попытался вспомнить о предписаниях врача и жидкой овсянке, но запах раскаленного вока оказался сильнее всякой воли. Развернувшись, я направился прямиком туда. «Да простит меня мой желудок», — мысленно извинился я перед собственным организмом, подходя к кассе. Заказал большую порцию пшеничной лапши с тигровыми креветками, отдельно и крайне настойчиво попросив сделать блюдо минимально острым.

Получив обжигающую тарелку, от которой поднимался густый ароматный пар, я вернулся за свой угловой столик. Внутри тарелки глянцево поблескивала лапша, обсыпанная белым кунжутом, среди которой прятались крупные розоватые тушки креветок и яркие полоски сладкого перца. Я подцепил вилкой первую порцию, захватив и морепродукты, и овощи, после чего отправил это великолепие в рот. Вкус оказался просто феноменальным. Упругая, чуть сладковатая мякоть креветки лопнула на зубах, идеально сочетаясь с густым, солоноватым соусом. Лапша пружинила, а пропеченный перец добавлял сочный хруст. Я ел медленно, закрыв глаза, позволяя каждому оттенку пряной вкусовой палитры раскрыться полностью, растягивая этот момент абсолютного гастрономического наслаждения.

Когда тарелка опустела, я с глубоким, искренним выдохом откинулся на спинку жесткого стула. Окружающая действительность начала меняться. Только что раздражавший меня фуд-корт, с его пронзительными криками из детской зоны, назойливым запахом пережаренного масла и ритмичной попсовой музыкой из динамиков, вдруг приобрел невероятную резкость и контрастность, проступая сквозь серую пелену усталости.

* * *

Агрегатор выдал заказ с караоке-бара. В салон ввалилась подвыпившая компания молодых ребят. Им нужно было в Чехов. Интерфейс моментально полыхнул жизнерадостным оранжево-желтым весельем, которое щекотало нервы, как газировка. Внутри «Киа» стойко запахло дешевым магазинным коньяком и цитрусовыми духами. Один из парней, разморенный теплом печки, попытался в полный голос затянуть припев популярного хита.

— Парни, давайте без концертов, — мягко, но с нажимом произнес я, глядя в зеркало заднего вида. — Спальный район, люди отдыхают. Гаишники лишнему шуму только обрадуются.

Компания понимающе зашуршала куртками и сбавила громкость до приглушенного шепота. Следом агрегатор подкинул заказ от городской больницы. На заднее сиденье опустилась тихая, почти прозрачная медсестра после суточного дежурства. От ее съёженной фигуры исходил такой плотный серый туман физического и морального истощения, что у меня самого моментально заломило суставы, а веки налились свинцом. Доставив ее до подъезда, я опустил стекло, впуская в салон морозный воздух, чтобы выветрить этот осадок чужой непреодолимой усталости.

Ближе к часу ночи смартфон в держателе коротко зашелся мелкой вибрацией, высветив на заляпанном отпечатками пальцев стекле новую точку подачи. Жилой комплекс «Ривьера». Название звучало претенциозно, но на деле это была лишь пара свежих десятиэтажек на самой окраине города, уныло втиснутых между речным обрывом и промзоной. Мой взгляд моментально зацепился за короткую строчку в поле комментариев к заказу, оставленную клиентом.

«Жду на улице.».

Я крутанул баранку, направляя «Киа» в сторону выезда на набережную.

Плавно свернув на очищенную от свежего снега подъездную дорожку комплекса, остановился у обозначенного подъезда, заранее погасив фары до тусклых габаритных огней. У ступенек, едва освещенный желтым пятном дворового фонаря, переминался с ноги на ногу мужчина лет сорока пяти. Крупный, с заметным животом, наспех спрятанным под застегнутым темным пуховиком. Вязаная шапка криво сбилась на самый затылок, обнажая мокрый от пота лоб, на котором застыло выражение какой-то дикой, концентрированной сосредоточенности. В левой руке он почти судорожно сжимал мерцающий экран смартфона, словно это была единственная нить, удерживающая его в реальности.

Хлопнула задняя дверь, впуская в прогретый салон порцию морозного воздуха и запах алкоголя. Пассажир грузно упал на сиденье, заставив подвеску жалобно скрипнуть. В ту же секунду в затылок будто вбили раскаленный костыль, а в деснах заныло так, словно я пожевал алюминиевую фольгу. Глазные яблоки заломило от избыточного давления — интерфейс не просто выдал картинку, он вломился в сознание без стука, выжигая сетчатку.

Я ожидал привычного для этого времени суток пивного амбре и грязно-бурого фона бытовой раздражительности, но интерфейс выдал нечто запредельное. Салон затопило вязкой и монолитной массой, похожей на застывающий гудрон. Это был иссиня-черный мрак абсолютной, доведенной до минусовых температур решимости. Сквозь эту обсидиановую толщу пробивалась вибрация раскаленной проволоки — пульсирующие, алые прожилки направленной вовне ярости. Они горели ровно, без истеричных вспышек, напоминая луч лазерного прицела, наведенного точно в цель.

— У-улица Крупской… четырнадцать… — произнес мужчина. Голос прозвучал пугающе ровно, с той специфической, вязкой дикцией, которая бывает у людей, выпивших ровно столько, чтобы заглушить страх, но не потерять координацию. — Вт-торой под’езд… К бывшей надо заехать. Пог’ворить мне с ней надо… просто пог’ворить.

На кончике языка моментально расцвел обжигающий, металлический вкус свежей крови, а в горле встал соленый ком. Безошибочный, стопроцентный маркер. Это не была обычная пьяная злость обиженного мужика. Человек на заднем сиденье четко сгенерировал внутри себя намерение причинить реальный физический вред, и это намерение уже начало кристаллизоваться в действие.

Я перевел селектор коробки в режим «Драйв», аккуратно выруливая со двора. Память тут же подбросила мне лицо Миши — того самого избитого подростка, которому я помог после «воспитательных бесед» отчима-боксера. Рассудок Макса Викторова зафиксировал ситуацию с безжалостной четкостью. Этот грузный мужик с телефоном ни с кем не собирался беседовать. Он ехал обналичивать накопленную ненависть, превращая её в осязаемую боль. А я, покорно выполняя заказ агрегатора, прямо сейчас выступал в роли курьера, доставляющего смерть на дом. Отвезу его — и кровь на его руках станет кровью на моих.

Мне потребовалось три секунды на принятие решения. Отказать в поездке и попытаться высадить его здесь — всё равно что бросить зажженную спичку в открытую канистру с бензином. Пьяный, сфокусированный на насилии мозг воспримет любую преграду как нападение и взорвется прямо внутри машины. Довезти его до точки назначения я не имел права, ни как Гена, ни как Макс. Оставался только один путь — саботаж. Та самая тактика мягкого отвода.

Я немного изменил маршрут в навигаторе, сворачивая с освещенного проспекта в сторону заброшенной промзоны. Дорога здесь петляла между глухими бетонными заборами и ангарами, утопая в сугробах. Спустя пять минут езды я начал разыгрывать спектакль. Сначала едва заметно дернул руль, пуская машину в легкий занос, затем специально заиграл педалью газа, заставляя мотор захлебываться. Обороты падали и взлетали с натужным, рваным гулом, имитируя агонию двигателя.

— Какого хрена еле тащимся⁈ — рявкнул он, брызгая слюной мне в затылок. Кулак с глухим влажным стуком впечатался в спинку моего креста и я почувствовал этот удар лопатками. — Крути давай баранку свою быстрее, шеф! Мне время дорого!

— Движок выделывается, — неопределённо ответил я.

Пассажир нервно ерзал, никак не находя себе места на заднем диване. Жесткая синтетическая ткань его пуховика при каждом движении издавала сухой, режущий слух звук, похожий на шелест крупнозернистой наждачной бумаги по металлу. Этот скрежет заполнял собой всё пространство «Киа», резонируя в пластиковых панелях и заставляя зубы ныть от неестественной вибрации. Мужчина то вжимался в спинку, то резко подавался вперед, едва не касаясь моего затылка своим лихорадочным жаром.

В какой-то момент ему, видимо, стало невыносимо душно. Он с силой дернул замок-молнию, и резкий, лязгающий звук «вж-жик» прозвучал в тишине как выстрел стартового пистолета. Куртка разошлась в стороны, обнажая растянутую темную кофту, и именно тогда я мельком глянул в зеркало заднего вида. Сердце пропустило удар, а затем гулко ухнуло куда-то в район желудка. Из глубокого внутреннего кармана, при каждом его резком выдохе, отчетливо выглядывала черная ребристая рукоять ножа. Это был отнюдь не складной перочинный ножик для заточки карандашей.

Интерфейс на периферии моего зрения в ту же секунду сошел с ума, окончательно превращаясь в пульсирующий клубок абсолютного мрака. Это была не просто тень, а какая-то плотная, почти осязаемая субстанция, засасывающая в себя остатки света от придорожных фонарей. Весь этот чернильный сгусток был прошит ярко-красными разрядами, которые ветвились и вспыхивали, словно высоковольтные дуги в неисправном трансформаторе. Алые молнии били по моим нервам, вызывая отчетливый, металлический привкус ржавчины на языке и резкую, пульсирующую боль в висках.

Я чувствовал, как эта агрессивная энергия заполняет салон, превращая его в камеру предварительного заключения. Красный цвет в интерфейсе горел так яростно, что перед глазами начали плыть мутные пятна. Намерение пассажира больше не было загадкой — оно вибрировало в воздухе, обжигая кожу холодным сквозняком неизбежного насилия. Каждый его вдох, каждый шорох куртки только добавлял дров в этот ментальный пожар. В горле встал соленый ком, а ладони, сжимающие руль, стали противно мокрыми.

Я мазнул взглядом по салонному зеркалу. Лицо мужчины пошло пунцовыми пятнами, на лбу яростно пульсировала вздувшаяся вена. Лезть к человеку в состоянии столь жесткого аффекта с участливым вопросом о его самочувствии — прямой путь на стол к патологоанатому. Мозг переключил тумблер в режим экстремальных переговоров. Разогнавшегося хищника нельзя тормозить бетонной стеной прямо в лоб, его локомотив нужно аккуратно перевести на запасной путь, параллельно решая собственную задачу выживания.

Пассажир снова заерзал, и ткань пуховика опять запела свою мерзкую, сухую песню. Я видел в зеркале, как его пальцы непроизвольно дернулись в сторону расстегнутой куртки, словно проверяя на месте ли его стальной «аргумент». Ситуация балансировала на грани, и этот клубок красных молний в моем зрении готов был в любую секунду превратиться в настоящий взрыв.