Глава 5

— Может контакт вылетел, сейчас гляну, — сказал я, вздыхая.

Я остановил машину у кирпичного фасада старого склада. Накинул капюшон, дернул рычажок открытия капота и вышел на пронизывающий мороз. Ледяной ветер тут же швырнул в лицо пригоршню колючего снега, забиваясь под воротник. Подняв обледенелую металлическую крышку, я включил фонарик на телефоне, создавая иллюзию бурной деятельности. Мои пальцы, моментально окоченевшие на ветру, судорожно заскользили по треснувшему стеклу экрана.

Я свободной рукой оттянул край куртки, создавая плотную тень над дисплеем, чувствуя себя мишенью в тире. Свечение экрана в этой чернильной темноте казалось ярче прожектора. Если этот боров сейчас высунется из окна или, не дай бог, выйдет посмотреть, почему его водитель так долго ковыряется в проводах — всё, спектакль окончен, и последствия будут непредсказуемыми. Страх ледяной иглой колол под ребра, но это был не страх за свою шкуру, а тревога от осознания, насколько тонка грань между спасением и катастрофой.

В этот момент в голове мелькнула кристально ясная мысль. Прежний Макс Викторов просто нажал бы кнопку центрального замка, вышвырнул проблемного пьяницу в сугроб и спокойно поехал ужинать, наплевав на судьбу какой-то там женщины. Но сейчас я стоял на морозе, пряча экран телефона и рискуя своим здоровьем ради совершенно незнакомых мне людей. Ради женщины, которую никогда не видел.

Открыв приложение «112», я быстро вбил текст, стараясь попадать по кнопкам дрожащими пальцами: «Мужчина. Сильное алкогольное опьянение. Возможен нож или иное оружие. Направляется: ул. Крупской, 14. Цель: нападение на бывшую жену. Буду на месте через 10 минут. Белая Киа». Сообщение ушло, оставив после себя лишь сиротливое уведомление об отправке.

Я захлопнул капот, отряхнул куртку и вернулся в прогретый салон, стараясь дышать ровно.

— Ошибку на датчике только что сбросил, обороты нужно набрать спокойно, — произнес я предельно ровным, слегка хриплым голосом уставшего работяги. Никакой паники, только сухая логика. — Да и куда лететь по такому льду? Женщины в принципе того не стоят, чтобы из-за них железо убивать или в канаву улетать. Так же?

Фраза прозвучала сухо и обыденно, попав точно в цель. Пассажир замер, его тяжелое дыхание на мгновение прекратилось. Красные искры в моем интерфейсе на долю секунды зависли в пространстве, а затем запульсировали с новой силой, меняя свой оттенок на более глубокий и багровый.

Мужик со свистом втянул в себя воздух, проникающий сквозь тонкую щель приоткрытого окна.

— Месяц… — голос его сорвался, превратившись в надсадный, полный тупой боли хрип. — Месяц я Ленку не видел! Дочь родную! Эта дрянь в суд подала, ограничение мне впаяли. Нашла себе…

Его колотило мелкой дрожью, куртка шуршала о сиденье. Алкоголь и многодневная накрутка сорвали все предохранители. Я молча крутил баранку, прекрасно понимая механизм его туннельного зрения.

— Я следил! — он отчаянно ударил кулаком по своему колену. — У нее хахаль новый нарисовался. И этот козел… понимаешь… этот утырок мою Ленку в школу за руку вел! У нее розовый ранец, она всегда его сама несла… А он взял! Мою дочь!

В замкнутом пространстве салона повисло плотное и искрящееся напряжение. Интерфейс кричал ослепительными всполохами чистой ярости. Человек на заднем сиденье направлялся вершить самосуд, начисто игнорируя любые последствия. Я знал, что логика здесь почти бессильна, но именно она стала моим инструментом. Мне нужна была шумовая завеса. Я намеренно вызывал огонь на себя, становясь для него объектом для спора, чтобы отвлечь его внимание и потянуть время.

— Не ты один такой в эту яму попал, — я чуть притормозил перед снежным наростом на дороге. — Давай мозги на минутку включим. Ну прилетаешь ты сейчас туда. Выносишь дверь. Этот хлыщ выходит, ты ему втаскиваешь от души, лицо ломаешь. Допустим. Дальше что?

Слова падали хлестко, как удары плети по сырой коже. Я снова поймал его мутный и злой взгляд в отражении зеркала.

— Ты моргнуть не успеешь, как соседи наряд вызовут. И знаешь, чем кино закончится? Заедешь по уголовке на пятерку минимум. Бывшая получит идеальный козырь, чтобы родительских прав тебя лишить окончательно и бесповоротно. И твоя Ленка вырастет с мыслью, что ее родной отец — просто буйный зек. Хочешь дочь своими же руками этому утырку подарить насовсем? Чтобы он ее удочерил? — Я намеренно говорил такими же словами как и он.

Я надеялся хоть как-то до него достучаться, или хотя бы сменить вектор его агрессии, заставить его засомневаться в уже принятом решении. Ждал, что логика, пусть и примитивная, пробьется сквозь пьяный угар. Но я ошибся. Мой интерфейс продолжал слепить меня пульсирующим, кроваво-красным цветом. Глухая, иррациональная ярость полностью сожрала остатки его разума. Вектор агрессии резко сменил направление, нацелившись прямо на меня.

— Ты чо, водила, лечить меня будешь⁈ — он снова саданул кулаком по креслу, подаваясь вперед так сильно, что я почувствовал его перегарный выдох у своего уха. — Гони давай, нехрен мне мозги парить, умник выискался! На дорогу смотри!

Без вариантов. Я молча вдавил педаль газа. Навигатор тихо пискнул, отмечая приближение к улице Крупской. Метров за сто до нужного четырнадцатого дома я начал плавно сбрасывать скорость. Почти слившись со стеной, в густой тени за бетонным забором проступали угловатые очертания полицейского УАЗика. Я аккуратно припарковал машину на самом углу дома, выбрав позицию так, чтобы мой кузов полностью скрыл патрульный экипаж от взгляда пассажира.

— Приехали. Выходи. Дальше сам, — бросил я, не оборачиваясь.

Мужик грязно выругался, вывалился наружу, громко хлопнув дверью, и рванул к темному зеву подъезда. В тусклом свете дворового фонаря я отчетливо увидел, как он на ходу вытаскивает из кармана ребристую рукоять ножа. В ту же секунду дверца спрятанной машины распахнулась. Из-за угла бесшумными, стремительными тенями выскочили двое рослых бойцов в бронежилетах и метнулись в подъезд следом за ним. Почти сразу же мой телефон засветился от всплывающего уведомления: «112: Вызов принят, наряд на месте. Оставайтесь для дачи показаний».

Прошло минуты три, прежде чем из подъезда вывалилась шумная процессия. Моего недавнего пассажира, профессионально заломив руки далеко за спину, волокли к машине. Он что-то мычал, пытаясь вырваться, но хватка у парней была железная. На его запястьях поблескивали защелкнутые браслеты. Бойцы без лишних слов и сантиментов упаковали его в «стакан».

От группы отделился человек в полицейской форме. Уставший, сутулящийся от холода офицер направился к моей машине. Я опустил заиндевевшее стекло, впуская мороз внутрь.

— Доброй ночи. Капитан Егоров, — представился он, привычным жестом приложив руку к козырьку, после чего зябко повел плечами.

— Садитесь в салон, капитан, — предложил я, кивнув на соседнее сиденье. — Не мерзнуть же вам на таком ветру. Заодно и бумаги в тепле заполните, у меня печка кочегарит исправно.

Офицер с явным облегчением забрался внутрь, отряхивая налипший снег с черных ботинок. Салон мгновенно наполнился морозной свежестью, запахом остывшего растворимого кофе и чуть слышным ароматом оружейного масла. Никакого пафоса, только вымотанный ночным дежурством человек. Он достал из измятой папки бланк протокола, долго возился с ним, а потом я услышал, как дешевая шариковая ручка со скрипом и скрежетом пошла по рыхлой, серой бумаге.

— Поясните, откуда вы так точно узнали про намерения данного гражданина? — он бросил на меня быстрый, совершенно рутинный взгляд.

— Да он в пьяном угаре сам всё выложил, пока ехали, — я устало потер переносицу, глядя в темноту двора. — Орал, что бывшую жену порежет. Копошился всё время, нож у него из кармана на коврик выпал, когда он телефон искал по карманам. Я его увидел и понял, что мужик не шутит. Вот и пришлось разыграть спектакль со «сломанным» двигателем в промзоне. Надо же было сообщение вам отправить как-то.

Капитан перестал писать. Он поднял голову и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его глазах не было восторга, лишь спокойное одобрение профи, который понимает цену таких действий. Синяя аура сосредоточенности в его интерфейсе мигнула тусклой и ровной золотистой искрой.

— Да уж, вовремя вы, — полицейский криво, без тени веселья усмехнулся, возвращаясь к бумаге. — Он с этим тесаком на ребят моих прыгнуть пытался, когда они его в подъезде окликнули. Скрутили быстро, но настрой у него был боевой. Спасибо вам, гражданин. Вы сегодня жизнь человеку сохранили. А может, и не одну.

Он произнес это буднично, продолжая заполнять графы. И в этой сухой, лишенной всякой романтики констатации фактов скрывалась настоящая пронзительность момента. Обычная ночная рутина, в которой мы только что просто предотвратили непоправимое. Я смотрел на его руку, выводящую буквы, и чувствовал, как свинцовая тяжесть наконец-то начинает покидать мое тело.

* * *

Дешевый пластик смартфона завибрировал на столе, издав короткий, дребезжащий звук, который в тишине хрущевки показался оглушительным. Я скосил глаза на экран. Сквозь паутину мелких царапин на защитном стекле светилось имя: «Валерия».

Я провел пальцем по зеленой кнопке и поднес аппарат к уху.

— Привет. Не отвлекаю? — ее голос прозвучал чуть приглушенно, с характерным бархатным оттенком, который заставил мой пульс слегка участиться.

— Привет, Лера. Нисколько, — я откинулся на спинку скрипучего кухонного стула, вытягивая гудящие после смены ноги. — Очень рад тебя слышать! Ты как? Судя по легкому эху, сидишь в просторном кабинете. И это в праздничные-то дни.

В динамике раздался тихий и искренний смех.

— Ты слишком проницателен, Гена. Да, я в офисе. За окном новогодние каникулы, нормальные люди гуляют в парках или пьют кофе на верандах, а я пялюсь в сводные таблицы логистических маршрутов. Отдел продаж напортачил с фрахтом, приходится разгребать.

— Бросай эти таблицы, — посоветовал я, глядя на облупленную краску подоконника. — Уравнение любого трудоголика всегда сводится к банальному E = mc^2, где энергия сгорает пропорционально массе потерянного времени. Ты выгоришь, Лера.

Она шумно вздохнула на том конце провода. Я почти физически ощутил, как она сейчас потерла переносицу, отодвигая от себя стопку бумаг.

— Знаю. Я просто так звоню. Захотелось услышать живой голос, а не эти пластиковые интонации моих замов. Я видела пропущенный. Прости, была на коротком созвоне с Китаем. Расскажи что-нибудь. Чем ты занят?

— Отдыхаю после трассы, — я сознательно обошел тему ночного визита безопасника и «проблемного» пассажира. Эта грязь не должна была касаться нашего разговора. — Сейчас пью чай, смотрю в окно. Серпухов сегодня на удивление спокоен.

— Завидую этой простоте, — в ее голосе проскользнула светлая, почти осязаемая грусть. — Я вот смотрю на коробки с японским чаем, которые мне на Новый год подарили партнеры, и понимаю, что даже не помню, как правильно его заваривать. Помнишь, ты рассказывал про тот документальный фильм? Про циновки и тишину.

— Конечно, помню.

— Я вчера вечером пыталась найти что-то подобное. Включила какую-то передачу про Амальфитанское побережье. Там действительно пахнет нагретой терракотой, Гена. Я смотрела на этот экран и думала о том, что последний раз летала в отпуск три года назад. Всё время казалось, что если я отпущу контроль хоть на секунду, система рухнет.

Я слушал ее дыхание, впитывая каждую паузу. Женщина, которая ворочала сотнями миллионов и увольняла топ-менеджеров одним щелчком пальцев, сейчас делилась со мной своим самым сокровенным дефицитом — нехваткой обычного человеческого покоя.

— Система не рухнет, Лера, — мягко произнес я, прикрывая глаза. — А если и пошатнется, ты всегда сможешь ее пересобрать. Ты же инженер своей жизни. Но и инженеру тоже нужен воздух.

— Ты же знаешь, корпоративная машина не признает выходных, — со вздохом ответила она. — Но ради тебя я заперлась в кабинете и выключила селектор. У меня тут панорамный вид на серую Москву, абсолютно остывший эспрессо и дикое желание сбежать куда-нибудь в тайгу. Желательно туда, где не ловит сотовая связь. Как вообще у тебя дела?

— Да баранку крутил все эти дни, изучал тонкости человеческой натуры, — я хмыкнул. — Сегодня, например, возил даму с собачкой. Собачка была в комбинезоне со стразами, а дама всю дорогу жаловалась мне на падение котировок на азиатских рынках. Я глубокомысленно кивал и советовал вкладываться в тушенку.

Лера рассмеялась уже громче, совершенно открыто и искренне. Никакого натянутого светского лоска, только живая эмоция уставшей женщины, которой дали возможность выдохнуть.

— И что дама? Прислушалась к финансовому гению?

— Обещала подумать, — я тоже улыбнулся. — А если серьезно, всё нормально. Просто обычная рутина. Ты лучше скажи, зачем пьешь холодный кофе? От него же потом остается мерзкий кислый привкус.

— Потому что я забыла про него ровно три часа назад, когда пыталась свести квартальный отчет, — в ее тоне проскользнула трогательная детская обида на саму себя. — Гена, я иногда так устаю, что хочется просто надеть растянутые треники, сесть на пол и есть мороженое прямо из ведерка. Большо-о-ой такой ложкой.

Сознание Макса Викторова на секунду зависло. Представить Леру в трениках и с ведром пломбира было делом нетривиальным, но от этой картинки веяло таким сумасшедшим уютом, что у меня перехватило дыхание.

— Так в чем проблема? — спросил я, понизив голос. — Отмени встречи на вечер. Купи фисташковое мороженое. Треники, я уверен, где-то в шкафу найдутся. Мир точно не рухнет, если Валерия один вечер побудет просто Лерой.

В трубке повисла короткая пауза. Я слышал ее ровное дыхание.

— Звучит как самый гениальный бизнес-план за весь этот год, даже не взирая на то, что он только начался, — тихо ответила она. — Знаешь, с тобой так легко разговаривать. Никаких подтекстов, никаких попыток казаться важнее, чем мы есть на самом деле. Я ловлю себя на мысли, что радуюсь тому, что дозвонилась.

— Я тоже рад тебя слышать, Лера. Искренне рад.

— Ты умеешь находить правильные слова, — она помолчала пару секунд. — А знаешь, я ведь в детстве очень любила рисовать. Акварелью. У меня даже был профессиональный мольберт, дедушка подарил. А потом школа, университет, бизнес-планы. Акварель засохла. Я вчера зашла в магазин для художников. Просто стояла между стеллажами и вдыхала запах льняного масла и бумаги.

— Купила? — я искренне улыбнулся, представляя ее в строгом кашемировом пальто среди тюбиков с краской.

— Купила. Самую большую коробку и кисти. Привезла домой и положила на стол. Пока не открывала, страшновато почему-то. Вдруг у меня больше не получится?

— Получится. Главное — выключи внутреннего критика. Нарисуй ту самую терракоту.

Мы проговорили ровно полчаса. Тридцать минут, нагло вырванных из суровой и холодной реальности. В этом пространстве не оставалось места ни моим проблемам с Каспаряном, ни Ивану с его слежкой, ни ее корпоративным войнам. Мы болтали о прочитанных в юности книгах, спорили о том, как правильно заваривать чай, и смеялись над абсурдностью взрослых людей, которые надувают щеки на важных совещаниях. Я чувствовал, как невидимая нить между нами наливается прочностью, сплетаясь из общих интонаций и синхронных усмешек. Когда мы наконец попрощались, пожелав друг другу хорошего вечера, я медленно опустил телефон на стол.