Глава 6

На следующий день я превратился в ищейку, методично прочесывающую промзоны Серпухова и его окрестностей. Мне нужен был не просто гараж, а плацдарм. Место, где «Гена-Сервис» воскреснет в новом обличье — стерильном, честном и конкурентоспособном. «Авито» рынком аренды гаражей не порадовал, поэтому я наматывал километры по разбитому асфальту и обледенелой колее, заглядывая в самые заброшенные углы, где запах старого мазута и гнилой ветоши казался вечным.

Первый вариант на окраине, за текстильной фабрикой, отпал сразу. Бокс выглядел внушительно, но стоило мне зайти внутрь, как в нос ударил запах сырого бетона и плесени. Подъемник, старый советский монстр, стоял в углу, как скелет доисторического зверя, покрытый слоем ржавчины толщиной в палец. Аренда была заманчиво низкой, но когда хозяин — мужик с бегающими глазками и перегаром начал втирать мне про «высокий спрос», мой интерфейс выдал такую плотную лимонную рябь лжи, что во рту стало горько. К тому же, через забор виднелся сверкающий фасад филиала «Драйв-Сервиса». Работать под носом у Дроздова, будучи еще не оперившимся птенцом, — это не смелость, это глупость, граничащая с суицидом.

Второй бокс в Большевике разочаровал еще больше. Отличный подъезд, свежие ворота, но высота потолков не позволяла поднять даже «жигули», не говоря уже о коммерческом транспорте. Я стоял посреди этого бетонного пенала, прикидывая в уме эргономику, и понимал: мой план «Диагност» требует воздуха. Клиент должен чувствовать себя в операционной, а не в тесной норе.

Я колесил по городу, постоянно проверяя зеркала. Глаза привычно фиксировали каждое подозрительное авто, каждую машину с тонировкой, которая задерживалась в моем хвосте дольше пары поворотов. Но город был чист. Иван со своими ищейками словно растворился в праздничном тумане. Паранойя Макса Викторова шептала, что это затишье перед бурей, но тело Гены Петрова лишь молча крутило баранку, наслаждаясь отсутствием лишнего внимания. Никакой слежки. Никаких «хвостов». Только я, дорога и расчет в голове.

Шестого января, когда город окончательно погрузился в предрождественскую суету, я решил, что завтра на Рождество поеду к бабушке. Мой внутренний стратег понимал: чтобы эффективно воевать, нужно иногда складывать оружие и просто дышать.

В памяти внезапно всплыла картинка из глубокого детства, когда мама была еще жива. Мы всегда ездили на Рождество к бабушке. Я помню этот специфический холод в пригородном автобусе, обледеневшие окна, через которые ничего не было видно, и предвкушение тепла. В доме у бабушки Зины пахло хвоей, мандаринами и жареным гусем. Мама, смеясь, повязывала фартук и помогала накрывать на стол, а бабуля ворчала, что мы «совсем в своем городе исхудали». В те вечера мир казался огромным, надежным и абсолютно безопасным. Это было время, когда Рождество означало не статусное мероприятие в ресторане, а мягкий свет лампы под абажуром и голос матери, читающей мне сказку.

Я заехал в небольшую кулинарию на окраине. Витрины были забиты праздничными наборами, но мой взгляд зацепился за торт с легкомысленным названием «Молочная девочка». Белоснежный крем, тонкие коржи — после моего вынужденного диетического меню он казался мне кулинарным шедевром.

— Девушка, мне вот этот, пожалуйста, — я указал на торт.

— Сколько кусочков?

Вопрос слегка поставил меня в тупик. Их тут нарезают и продают кусочками?

— Целый, если можно, — ответил я.

Продавщица, замотанная сменой, даже не улыбнулась. Я забрал коробку, чувствуя её приятный вес.

Следом была «Лента». Гипермаркет на выезде из Серпухова был забит людьми, которые сгребали с полок всё, что не прибито. Интерфейс здесь просто вопил. Сотни мелких искр: раздражение от очередей, азарт от скидок, усталость от бесконечной беготни. Я пробирался сквозь ряды с тележкой, стараясь держать блоки. Купил хорошей нарезки, сыра, фруктов и бутылку дорогого сока. Праздничный стол обещал быть скромным, но качественным.

Уже дома, когда я расставлял продукты в холодильнике, смартфон на столе коротко звякнул.

«Геночка, как у тебя дела? Приезжай, отметим праздники», — «Люба Дубки» была верна себе.

Я посмотрел на экран, чувствуя, как внутри шевелится раздражение. Она словно обладала собственным радаром, настроенным на мою частоту. Следит она за мной, что ли? Или это просто женская интуиция, возведенная в абсолют? Я не стал отвечать. Закрыл холодильник и подошел к окну. Внизу, во дворе, Виталик возился со своей машиной, а снег медленно засыпал старые детские качели.

Перед сном я выставил в приложении поиск заказа на утро седьмого января. Заказ прилетел почти мгновенно. Семь утра. Подача на Советскую.

* * *

Заказ «Серпухов — Тула» оказался семейным подрядом: папа, мама и двое мальчишек лет восьми, нагруженных пакетами с подарками.

— Доброе утро! — мужчина бодро закинул сумки в багажник. — Нам до Тулы, к родственникам. Успеем к праздничному обеду?

— Успеем, — я кивнул, открывая им двери.

Когда они расселись, салон мгновенно наполнился теплом, запахом мандаринов и тем самым неуловимым ароматом детского восторга. Мой интерфейс в ту же секунду вспыхнул. Никакого гудрона, никакой агрессии. Только чистое, ослепительное золото. Дети светились такой искренней радостью, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Они ехали за сказкой, за подарками и за встречей с родственниками.

От женщины шел густой, сладкий шлейф ожидания. Она то и дело проверяла телефон, поправляла воротники детям и улыбалась своим мыслям.

— Сестра уже гуся поставила, — тихо сказала она мужу, когда мы выехали на трассу. — Ждет нас. Мишка, Витя, не балуйтесь, а то Дед Мороз еще передумает подарок передавать.

Дети притихли, но их внутреннее сияние никуда не делось. Мужчина сидел рядом со мной на переднем сиденье. От него исходило плотное, мужское предвкушение хорошей посиделки — не попойки, а именно душевного вечера с родными людьми, когда можно расслабиться и просто быть собой.

Мы летели по пустой М2, и я чувствовал, как этот чужой праздник понемногу просачивается и в мою броню. Я смотрел на дорогу, слушая их негромкий шепот и детское хихиканье сзади, и понимал: вот она, настоящая ценность. Не пентхаусы на Пречистенке, не счета в офшорах, а эти ранцы на заднем сиденье и предвкушение застолья у сестры в Туле.

Высадив семейство у панельной пятиэтажки в Туле, я почувствовал, как в салоне мгновенно стало просторно и неестественно тихо. Исчез этот плотный, золотистый кокон детского восторга, сменившись запахом остывшего пластика и едва уловимым духом мандариновой корки, завалившейся под сиденье. Я нажал «Завершить заказ» и тут же, не раздумывая, сдвинул ползунок в «Офлайн», останавливая отслеживание агрегатором текущей локации. Паранойя Макса сейчас отчетливо заворочалась, заставляя меня крутить головой и всматриваться в зеркала. Я попетлял по тульским закоулкам, закладывая пару лишних петель через дворы, чтобы убедиться — за мной нет ни хвоста, ни случайных «пасущих». Чисто. Только серый асфальт, присыпанный реагентами, и редкие прохожие в праздничном настроении.

Дорога на Дубковскую развилку поначалу казалась вполне приличной. Грейдер прошел здесь пару дней назад, оставив после себя ровное полотно, зажатое между высокими снежными брустверами. Но стоило мне свернуть с основной трассы на проселок, как реальность Тульской области вцепилась в бампер моей «Киа». Всего сто пятьдесят метров — и «корейская ласточка», чихнув, беспомощно зарылась пузом в рыхлый, никем не тронутый перемет. Я попробовал раскачку, аккуратно дозируя газ, но колеса лишь выли в пустоту, выбрасывая из-под арок ледяную крошку. Сел плотно. Намертво.

— Ну что, приплыли? — пробормотал я, глядя на то, как снег плавно заносит капот.

Я вышел из машины. Мороз тут же ущипнул за уши, напоминая, что за бортом не теплая квартира. Вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как шуршат снежинки, ударяясь о куртку. Позади, в трех километрах, виднелись маковки села Романово, которое я проехал парой минут ранее. Делать было нечего. Я заблокировал двери, поправил воротник и пошагал, проваливаясь в снег.

Дорога до Романово заняла вечность. Ноги в городских ботинках быстро промокли, а дыхание вырывалось из груди густыми облаками пара. Возле самой окраины села над заснеженными крышами поднялась церковь Покрова Пресвятой Богородицы. Старинная, белокаменная, она стояла, словно вросший в землю богатырь. Не знаю, что во мне щелкнуло — Макс Викторов в храмы заходил только на отпевания партнеров или крестины детей нужных людей, — но ноги сами повернули к кованым воротам.

Внутри пахло воском, ладаном и чем-то очень древним. Шла Рождественская служба. Людей набилось столько, что яблоку негде было упасть, и мой интерфейс тут же сошел с ума. Вместо привычных ржавых сполохов раздражения, пространство храма было заполнено мягким, сапфировым свечением. Глубокое спокойствие, какая-то общая, не делящаяся на части надежда сотен людей. Это не было «ядом» толпы, как на вокзале. Это ощущалось как прохладная вода в жаркий день. Я купил свечу у сухонькой старушки, протиснулся к подсвечнику и просто постоял пару минут, глядя на пляшущий огонек.

«Для тебя, бабуль», — подумал я, ставя свечу в подсвечник. На душе стало странно легко, словно я сбросил пару килограммов невидимого груза.

В самом селе Романово удача улыбнулась мне в образе мужика в замасленной куртке, который копался в недрах старенькой «Нивы».

— Бог в помощь, командир, — я подошел ближе, стараясь не звучать как городской пижон. — Застрял я там на своротке. Выручишь? Тысяча рублей, делов на пять минут.

Мужик поднял голову, вытер руки о ветошь и прищурился. В его интерфейсе светилась обычная сельская хитринка, но без злобы.

— На пузо сел, чтоль? — он хмыкнул, кидая ключи в салон. — Поехали, горемычный. На Рождество-то грех не помочь.

Мы доехали быстро. «Нива» рычала, подпрыгивала на ухабах, а в салоне густо пахло бензином и дешевым табаком. Мужик работал споро: зацепил трос, коротко скомандовал «давай!» и с легкостью выдернул мою «Киа» из снежного плена. Он не просто освободил меня, но и пошел впереди, «пробивая» колею до самого дома бабушки Зины.

— Диктуй номер, — я протянул ему купюру и записал цифры в телефон. — Мало ли, назад тоже в сугроб нырну.

— Звони, не стесняйся, — он махнул рукой и укатил, поднимая снежную пыль.

Морозный воздух щипал щеки, когда я вышел из машины у знакомого забора в Дубках. Снег под ногами скрипел с тем самым уютным, хрустящим звуком, который моментально отбрасывает в детство. На крыльцо, кутаясь в неизменный стеганый пуховик, уже вышла Зинаида Павловна. Мой интерфейс мгновенно затопило ослепительным, пульсирующим золотом. Чистая, абсолютно беспримесная радость разливалась в пространстве, согревая вернее любого растопленного камина. На языке появился сладковатый привкус теплой карамели.

Я подхватил пакет с продуктами, коробку с «Молочной девочкой» и шагнул навстречу, утопая ботинками в пухлом сугробе.

— Геночка! Родненький ты мой! Приехал всё-таки! — она буквально бросилась ко мне, цепляясь сухими пальцами за рукава моей куртки. Я физически чувствовал, как дрожат её плечи. — А я уж ждала-ждала, у окна все глаза проглядела, думала, приедет ли? Замерз поди? Давай-давай, в избу скорее!

Внутри дома царила совершенно особенная, густая магия настоящего Рождества. Раскаленная печь выдыхала ровный, обволакивающий жар. В воздухе стоял одуряющий аромат смолистой хвои, перемешанный с нотками печеного гуся с антоновскими яблоками и какой-то неуловимой домашней выпечки. Это был запах детства. Зинаида Павловна немедленно засуетилась у стола, выставляя тарелки, нарезая домашние соленья и хлопоча так, словно я вернулся с затяжной войны. Я же разбирал пакеты, расставляя все по местам, на которые она указывала.

— Максимка-то… — она внезапно замерла посреди горницы с глубоким блюдом в руках. Её взгляд затуманился, устремившись куда-то сквозь бревенчатую стену. Ореол золотистой радости в интерфейсе потускнел, сменившись глубоким, пронзительно-синим свечением щемящей тоски. — Он ведь в детстве всегда на Рождество у меня был. Маленький такой, вихрастый, всё вокруг печи крутился, гуся ждал… Не звонил он тебе, Гена? А то я телевизор-то совсем включать боюсь, там сущие страсти про него рассказывают.

В горле моментально образовался жесткий и колючий ком. Макс Викторов внутри меня заорал, требуя признаться, обнять эту крошечную старушку и сказать, что он жив. Но я заставил себя промолчать. За этим порывом пришло другое чувство — горькое и выжигающее изнутри сожаление. Я вспомнил, как будучи успешным миллиардером, не находил времени заехать в эти самые Дубки. Оправдывался совещаниями, слияниями и постоянными перелетами. Откупался дорогими лекарствами через помощников. Время утекало сквозь пальцы, как сухой песок, забирая драгоценные моменты, которые можно было провести за этим самым столом. Бабушка моложе не становится, а я потерял столько времени.

— Нет, бабушка. Не звонил пока, — я осторожно коснулся её морщинистой руки, стараясь вложить в жест максимум возможного тепла. — Дела у него там, сами знаете. Связь плохая.

— Ох, дела… — она горестно вздохнула, опуская блюдо на скатерть. — Лишь бы живой был. А остальное всё — прах.

Тихую атмосферу праздника разорвал громкий стук, и в дом ввалилась Люда. Вслед за ней ворвался клуб морозного пара и резкий, химический шлейф приторно-сладких духов, напрочь перебивший аромат хвои.

— Ой, Геночка приехал! Какая встреча! — заворковала она, скидывая пуховик. Интерфейс немедленно замигал ядовито-розовым, игривым цветом, от которого на зубах скрипнула виртуальная сахарная пудра. — А я вот прям сердцем чуяла! Весь вечер на дорогу поглядывала.

Люда по-хозяйски плюхнулась на табурет рядом со мной, снова нагло нарушая мои личные границы. Она то придвигалась так близко, что наши плечи соприкасались, то невзначай касалась моего колена, рассказывая какие-то пустые новости.

— Людка, угомонись ты ради Христа! — прикрикнула на неё Зинаида Павловна, вытирая руки о передник. — Дай мужику с дороги поесть нормально. Ишь, вьется как муха над вареньем.

— Да ладно вам, баб Зин, мы ж по-соседски, — Люда поправила крашеные волосы, бросая на меня многозначительные взгляды. — Гена, ты в Москве долго еще крутиться будешь? Может, сходим куда-нибудь, я скоро как раз в столицу собираюсь. Я там места хорошие знаю.

От необходимости вежливо отшивать навязчивую соседку меня спас Маркиз. Огромный рыжий кот бесшумно спрыгнул с теплой лежанки, подошел ко мне и основательно, с деловитым урчанием устроился на коленях, выпустив когти. Я принялся чесать его за мохнатым ухом, благодарно наслаждаясь пушистым щитом между мной и Людой.

Спустя пару часов время подошло к отъезду. Люда осталась за столом, а я вышел в холодные сени, накидывая куртку. Бабушка семенила следом.

— Ба… Зинаида Павловна, — я остановился у самой двери, застегивая молнию. — Я всё спросить хотел. У вас телефон-то мобильный есть? Нормальный, чтобы связаться можно было без посредников, — я кивнул в сторону горницы, где осталась сидеть Люда.

Она махнула сухенькой рукой.

— Да лежит где-то, Максимка покупал еще. Не люблю я их, Гена. То пищат, то светятся. То звонят какие-то ироды, цифры с карточек выпытывают, жулики окаянные. Мне и так спокойно.

Я покачал головой, глядя в её выцветшие, но всё еще ясные глаза.

— Значит так, договоримся. В следующий раз я привезу вам нормальную, чистую сим-карту. Вставим в аппарат. И номер этот вы больше вообще никому не даете, договорились? Сохраню свой номер и выставлю не принимать неизвестные звонки. Только я буду звонить и вы мне. И никакие жулики вас не потревожат, никто лишний не дозвонится. Хорошо?

Она чуть помолчала, теребя край пуховика, а затем согласно кивнула.

— Ну, раз так советуешь, Гена… Привози. Пусть будет наша с тобой связь.

Она подошла ближе и крепко, по-матерински приобняла меня. Синее свечение интерфейса сменилось ровным, умиротворяющим сапфировым покоем.

— Ты уж на Людку-то нашу не серчай, Гена, — понизив голос, доверительно произнесла она. — Она как мужика нормального, трезвого видит, так у неё в голове что-то перемыкает, начинает крутиться так вот глупо. А так-то баба она хорошая. Работящая, не злая совсем. Просто одинокая больно.

— Да я всё понимаю, — я осторожно приобнял её за узкие плечи, чувствуя, как хрупка эта жизнь. Макс Викторов с его миллионами и схемами полностью растворился, оставив лишь мужчину, прижимающего к себе единственного родного человека. — Не обижаюсь я.

— Ты приезжай, внучок, — прошептала она, утыкаясь лицом мне в плечо. — Старая я стала. Как минутка появится свободная — заезжай.

— Обязательно приеду. На следующей неделе ждите, с телефоном разберемся.

Я вышел на морозное крыльцо и сел в застывшую машину. Поворачивая ключ зажигания, бросил взгляд на окна сруба. В мягком, желтоватом свете абажура маячил силуэт Зинаиды Павловны. Я передвинул рычаг в положение «Драйв», ощущая, как этот тихий рождественский вечер оставил внутри прочный, серебристый стержень спокойствия.