Глава 17

Будильник стоял на пять сорок. Я проснулся в пять тридцать восемь и просто лежал ещё эти две минуты, смотрел в потолок, в слегка размытые разводы на побелке. Потом медленно сел на край дивана, встал, потянулся до хруста костей и пошлёпал на кухню. Сегодня на завтрак была кукурузная каша на молоке — организм уже практически смирился с этим и не устраивает больших внутренних протестов, что само по себе вроде маленькая победа. Банан нарезал небольшими кружочками, аккуратно положил сверху. Чай в большой кружке, зелёный, без сахара. Ладно. Съел стоя у окна, смотрел, как во дворе дворник медленно машет метлой по ещё подмёрзшему с утра асфальту, без особого энтузиазма, но со стабильностью и равномерностью какого-то механизма.

В шесть тридцать включил приложение агрегатора. Поставил в поиск заказа в Тулу, на всякий случай если что попутное вдруг будет. Через четырнадцать минут прилетело: Серпухов, Ворошилова — Тула, ул. Демонстрации. Три пятьсот. Принял, быстро оделся и спустился.

Подача была у соседней пятиэтажки на моей же улице, у второго подъезда. Я встал, включил аварийку, смотрел в боковое зеркало на тёмную дверь подъезда. Она со скрипом открылась через пару минут.

Из подъезда вышел довольно молодой мужчина лет тридцати, в тёмно-синем пуховике, шапку натянул почти до бровей. В руке телефон, взгляд опущен в экран, который светил ему в лицо голубоватым светом. Открыл заднюю дверь, сел и кивнул мне в зеркало.

— На Демонстрации, я адрес в приложении скинул.

— Принято.

Я тронулся. Двор был очень узкий, между припаркованными как попало машинами я пролез буквально с миллиметром в запасе с обеих сторон.

Интерфейс мигнул сразу же, как только пассажир сел. И вот тут я даже немного удивился внутри. Серо-зелёный фон, довольно плотный такой, не свежий, а застоявшийся — как вода в банке, в которую давно поставили цветы и забыли что воду нужно менять. По краю — мелкая желтовато-бурая рябь, не злобная, скорее зудящая, как небольшой комариный укус, который ты медленно расчёсываешь полчаса и никак не можешь остановиться. И в самом центре — тонкая, но довольно плотная игла. Серебристо-холодная, не решимости, а зависти. На языке у меня тут же выступила медь — старая, как от монеты, которую подержал во рту в пятом классе на спор. И ещё что-то прогорклое, как подсолнечное масло, которое стоит у старой хозяйки в сенях еще с прошлого года.

Я выехал на главную улицу, включил поворотник, ушёл налево. Пассажир в зеркале так и не отрывался от экрана. Палец вверх, палец вверх, палец вверх. У него лицо при этом было такое, как будто он не картинки листает, а тщательно изучает результаты какого-то анализа. Совершенно не радостные, судя по всему.

— До трассы минут пятнадцать ехать, — бросил я в зеркало.

— Угу.

Ну угу так угу. Я не стал лезть. Желания играть сейчас участливого таксиста не было ни на копейку. Я включил магнитолу на треть громкости. Контрабас, Колтрейн, что-то старое и тёплое.

Пассажир в зеркале на пару секунд поднял голову. На саксофон. Потом снова уткнулся.

Я доехал до светофора у выезда из города, встал на красный. Покосился в зеркало ещё раз.

Он листал. Большой палец заученно: тык вверх, тык вверх. И вот тут я постепенно поймал — он же не смотрит ленту. Он её жуёт. С таким лицом, с каким медленно едят что-то, что точно знаешь, что уже испортилось, но всё равно доедаешь, потому что выкинуть жалко.

— Соцсети? — уронил я через плечо, не поворачиваясь.

Он моргнул. Поднял голову.

— Что?

— Соцсети, говорю, листаете? Это ж вообще ни разу не отдых. Они затягивают, вы тратите на них кучу времени, а ничего хорошего там нет.

Он хмыкнул. Ни весело, ни обиженно. Сухо.

— Да я… так. Знакомые, учились в институте вместе. У одного машина новая. У второго свадьба на Бали. У третьего, блин… стартап продал за миллионы. А я в Тулу еду к матери, потому что у неё снова давление, и потом обратно в свою съёмную однушку возвращаться.

Он положил телефон экраном вниз на колено. Видимо, сам понял, что наговорил несколько больше, чем хотел.

— Извините.

— Да за что.

Я тронулся на зелёный. Серо-зелёная довольно мутная взвесь в его ауре чуть колыхнулась — не сильнее, не слабее, просто медленно шевельнулась, как будто он внутри себя переложил эту штуку с одного плеча на другое. Та самая игла зависти осталась там же где и была.

И вот тут во мне тот внутренний голос — тот, который аналитик и циник — тихо заговорил. Не вслух пока, просто постепенно прокрутил в голове, как всё складывается.

Тридцать лет. Менеджер среднего звена. Съёмная квартира. Постоянные полосы в ленте. Знакомые с яхтами и стартапами. Я этих людей с яхтами знал, между прочим, лично — ну, не этих конкретно, а тип такой. У одного знакомого с моей прошлой жизни, я помню, в сети была фотка с какого-то тёплого острова, белая рубашка, бокал, закат. А я знал, что у него за две недели до этой фотки жена ушла к его же финансовому директору, и он на яхте пил целые сутки, не просыхая, и звонил мне в четыре утра по Москве, чтобы я ему объяснил, как теперь вообще жить. Я тогда что-то нечленораздельное ему пробурчал и уснул дальше. Он мне и через год не простил. Фотка, между прочим, до сих пор у него в закрепе висит. Закат, бокал, океан, яхта, всё дела.

Я выехал на трассу, поставил круиз на сто, расслабил ладонь на руле.

— Слушайте, — слегка осторожно кашлянул я в кулак. — Если, я лезу не в своё дело, можете послать, я не обижусь, поездка довольно долгая, нам ещё около часа с вами вместе ехать.

В зеркале — небольшая короткая пауза.

— Ну лезьте.

— Вы сейчас своё закулисье с чужим монтажом сравниваете. Это так вообще не работает.

— Чего?

— Ну смотрите. Вон тот, со стартапом. Который вы сказали продал. Он вам что показал? Скриншот перевода? Фотку с шампанским? Себя в новой дорогой машине?

— Пост написал. Длинный такой. Про то, как он шёл к этому семь лет.

— Ага. Семь лет в одном посте. А вы знаете, сколько он за эти семь лет свою маму не видел, потому что «не до того, я работаю»? Сколько раз жена ему говорила «ты домой когда»? Сколько у него ночей было, когда он сидел и думал, что вот всё, конец, не вытяну, обанкрочусь? Он вам это написал? Нет. Он вам написал «семь лет упорного труда — и результат».

— И что, вы думаете, у него реально так было?

Я скосился в зеркало. Он смотрел уже не в телефон. На мой затылок смотрел.

— А вы откуда знаете, что у него так было?

— А я не знаю, — довольно спокойно ответил я. — Я лишь предполагаю. Потому что если ты семь лет реально что-то строишь — у тебя по ходу обязательно отваливается что-то совершенно другое. Так устроено. Время не резиновое, нервы тоже. У всех. Без исключений. Просто как правило отваливается то, что в соцсети не выкладывают.

Он молчал. Я выключил музыку вообще, чтоб не мешала.

— Я с одним работал когда-то, — продолжил я, и тут пришлось довольно аккуратно — внутренний голос уже было разогнался рассказывать лишние подробности, и я его за шкирку поймал и обратно посадил. — Ну, заказчик у меня один был, давно. Весьма состоятельный человек, с фотками на яхте. Дорогие часы, майбах в гараже. Звонил мне как-то ночью, с истерикой. У жены любовник, у дочери наркотики, отец в реанимации, а у него на следующий день презентация для инвесторов, и он на ней должен красиво и спокойно улыбаться, как будто всё хорошо. И утром он улыбался. И фотку выложил. Я её видел потом.

— И что с ним стало?

— Да живёт. Работает. Фотки постепенно выкладывает. Только это его фотки — это его реклама. А реальность у него — это та ночь. Их, таких ночей у него, сотни, по моим весьма осторожным прикидкам.

Серо-зелёная грязная и мутная взвесь у него в ауре медленно дрогнула. Не ушла, нет — куда она денется, она там жила годами. Но небольшая игла зависти стала чуть тоньше. Самую малость. И по краю медленно проступило что-то новое, мутновато-голубоватое, как небо ранней весной перед оттепелью.

— И что мне теперь, совсем не листать? — неуверенно спросил он, уже без той сухости.

— Да листайте, я же не священник. Просто когда ловите себя на этом — на том, что щиплет внутри, и думаете «а почему не я» — скажите себе одну простую вещь. Скажите: «Это реклама. Это не его жизнь, это его витрина». Витрина в любом магазине всегда самая красивая, я вам как бывший… — я чуть запнулся, чуть не сказал лишнего — … как бывший продавец цветов скажу. На рынке стоял. У меня витрина — конфетка, а в холодильнике под прилавком гниль. Обычная история.

Он коротко улыбнулся. Лишь уголками губ, секунды на полторы. Уже что-то.

— А ещё, — довольно осторожно добавил я, — попробуйте вечером записывать три вещи, которые у вас за день получились. Абсолютно любые.

— Это же по-детски.

— Угу. А страдать в ленте — это по-взрослому?

Он фыркнул в кулак. Не зло — впервые за всю поездку нормально.

— Я серьёзно. У меня знакомая пожилая женщина в деревне. Гипертония, дом топит сама, кота кормит, на огороде медленно копается. У неё вообще никаких соцсетей нет и не будет никогда. А я к ней приезжаю и думаю — вот человек, у которого жизнь стоит на своём месте. Просто потому, что она каждый день делает что-то небольшое. Маленькое и конкретное. Печку растопила, кашу сварила, коту воды налила, соседку проведала. Это её — настоящее, реальное. Не для камеры, для себя. И знаете что? Она счастливее, чем большинство из тех, кто у вас в ленте с яхтами. В конечном итоге всё именно так и работает.

Я сам себе чуть не сказал «ну ты разогнался, нравоучитель хренов». Но в зеркале он смотрел уже не на телефон. В окно смотрел, на голую тёмную весеннюю серость за стеклом.

— Маме помог встать утром — записывай. Сходил в аптеку — записывай. На работе не сорвался на сложного коллегу — тоже обязательно записывай. Через месяц перечитаешь и постепенно поймёшь, что ты, оказывается, не «менеджер среднего звена в съёмной однушке». Ты человек, который каждый день делает важные вещи. Просто они в ленту не выкладываются.

Серо-зелёная мутная взвесь отступила ещё немного. Голубоватое по краю стало чуть плотнее. На языке у меня медь почти сошла, осталось только прогорклое — но оно у него, видать, давно там, его за один небольшой разговор не выветришь.

Он поднял телефон. Я думал — снова листать. А он закрыл приложение и просто медленно положил экраном вниз себе на колено. И сложил поверх ладонь. Как будто тщательно прикрыл что-то.

— Меня Андрей, кстати, зовут, — буркнул он в зеркало.

— Гена.

— А вы реально на рынке цветами торговали?

— Нет, Андрей. Соврал. Но смысл от этого абсолютно не меняется.

Он негромко засмеялся. Не зло — по-настоящему нормально. Музыку я обратно не включил. Так и доехали до самой Тулы — в тишине.

* * *

Андрея я высадил у какого-то грязно серого, и чем-то унылого дома на Демонстрации, он кивнул мне в зеркало, поблагодарил и ушёл, не оборачиваясь. Телефон с экраном вниз так и остался зажат у него в руке. Я вообще не имею понятия, помогло ли что-то из того, что я говорил, или он сядет на скамейке у подъезда и снова откроет ленту. Но серо-зелёная муть в его ауре к концу дороги стала чуть бледнее, и голубоватое по краю не исчезло. Это не рецепт, это хоть что-то — и на том спасибо.

Выключил агрегатор. Поехал за саженцами.

2ГИС медленно вёл меня куда-то за Тулу, в частный сектор, мимо почти одинаковых заборов и тополей, которые торчали из подтаявшего снега голыми, тонкими прутьями. Навигатор сказал «через сто метров поверните направо» и постепенно привёл к не высокому крашеному забору зелёного цвета, на котором висела деревянная табличка, написанная от руки, явно не художником: «Саженцы. Гортензия. Спирея. Чубушник». Слово «чубушник» я прочитал два раза, потому что с первого раза решил, что это опечатка.

За воротами был небольшой двор. Аккуратный, тщательно прибранный, с теплицей из поликарбоната вдоль правого забора и какими-то ящиками, составленными под навесом. На крыльце стояла женщина в дутом жилете на молнии и резиновых сапогах. Лет пятидесяти пяти, может, чуть больше. Смотрела на мою «Киа» с таким равнодушным и спокойным видом, будто ждала именно меня, именно в настоящее время, и вообще не сомневалась, что я приеду.

Интерфейс мигнул тихо, почти лениво. Ровный, довольно плотный коричневый фон — не светлый, не тёмный, именно такой, как кора у старого, тёмного дуба, когда на неё смотришь не сбоку, а прямо. Плотный, без ряби, без дрожи по краям. Никакой тревоги, никакого раздражения. Просто человек, который тридцать лет делает своё дело и лучше всех знает, что именно делает.

На языке — ничего. Ну, почти. Что-то слабо-горьковатое, как тёмная земля после дождя. В общем, нормально.

— Геннадий? — окликнула она с крыльца, не двигаясь. — Это вы звонили?

— Да, Нина Петровна. Доброе утро.

— Ждала уже, — кивнула она и медленно спустилась по ступенькам. — Заходите.

Три горшка стояли чуть в стороне от крыльца, на поддоне, аккуратно и ровно выставленные. На каждом — небольшой кусок белого скотча с подписью маркером, крупно и без выкрутасов: «Анабель — белая», «Лаймлайт — салатовая-розовая», «Ванилла Фрейз — бело-розовая». Кусты небольшие пока, торчали из горшков очень скромно, без всякого намёка на будущие большие цветущие шары. Ну ничего, вырастут. Бабушка вырастит.

— Кому это вы такой подарок на восьмое марта решили подарить? — спросила женщина, глядя на меня.

— Бабушке, Нина Петровна.

— Ну тогда вот эти три — правильный выбор. — Она кивнула на горшок с «Анабель». — Эту в любую землю воткни, она и в Сибири цветёт. Очень неприхотливая, как кошка. Остальные две нежнее, но тоже справятся, если всё правильно и по уму сделать.

И вот тут она начала говорить. Двадцать минут. Я ни капельки не преувеличиваю.

Про заморозки — сажать только когда совсем отойдут, и ночных не будет, то есть в Тульской области это где-то конец апреля, начало мая, не раньше. Про место — не на солнцепёке, лучше с восточной стороны дома, чтоб утреннее солнце и тень после обеда. Про почву — кислая нужна, если у бабушки обычный суглинок, то торф добавить при посадке. Про полив была отдельная часть лекции — обильно, особенно первый год, но без застоя. Про подкормку — раз в две недели с мая по август, специальным удобрением для гортензий, не общим. Про обрезку — осенью, но аккуратно, потому что у «Анабель» цветёт на побегах этого года, а у «Ванилла Фрейз» — на прошлогодних, и если случайно перепутать, можно вообще остаться без цветения.

Я слушал и думал: вот что значит человек, который профессионально и точно знает своё дело. Не «ну, в принципе, в землю воткнете и вырастет», а конкретно, по делу, с множеством нюансов. В своё время у меня был такой же специалист, консультировал по виноградникам на юге, активы там были. Говорил точно так же — без суеты, по существу, и ты сразу понимал, что перед тобой не человек с дипломом, а человек с тридцатью годами тёмной земли под ногтями.

Только тут было одно маленькое, слегка неудобное затруднение. Я — Гена Петров, таксист и автомеханик, и мои знания в области садоводства заканчиваются примерно на «растение нужно обязательно поливать». Поэтому где-то на пятой минуте про кислотность почвы я достал телефон и открыл голосовые заметки.

— Можно я запишу? — на всякий случай уточнил.

— Конечно. Иначе и не запомните, — сухо кивнула Нина Петровна, нисколько не удивившись.

Ну и я записывал прямо так — держал телефон и нажимал запись, пока она говорила. Выглядело это, наверное, несколько по-идиотски — взрослый человек, стоит во дворе питомника, держит телефон у подбородка и мычит в такт «угу» и «понял». В конечном итоге получался какой-то детектив-садовод.

— Торф можете взять прямо сейчас, у меня есть, — добавила она в конце. — Небольшой пакет, для первой посадки вполне хватит.

— Сколько?

— Нисколько. Так кладу.

Расплатился у калитки. Семь тысяч за три горшка. Она внимательно пересчитала деньги и аккуратно сложила их в карман жилета. Потом медленно развернулась и пошла за угол дома — и вернулась через минуту с довольно тяжёлым пакетом торфа. Не маленьким, килограмм на десять, наверное.

— Вот, в багажник кладите сами. Тяжёлый.

Я поднял — действительно не легкий. И пятьсот рублей сунул ей следом. Нина Петровна посмотрела на меня, как смотрят на не очень умного, но в целом довольно безвредного человека.

— Ладно, спасибо, — сказала она и взяла.

Я загружал горшки в «Киа» в салон аккуратно, один за другим, прижимал куртку между ними, чтоб не побились во время езды. Три небольших куста, три аккуратных бирки маркером.

Проверив, надежно ли мое импровизированное крепление еще раз, я сел за руль, закрыл дверь.

Открыл голосовые заметки. Нажал воспроизведение.

«…кислотность должна быть в районе пяти-шести, если сомневаетесь, купите тест в садовом магазине, он копейки стоит, не слушайте соседей которые скажут и так сойдёт, не сойдёт, потом писать и переспрашивать будете почему не цветёт…»

Нина Петровна на записи говорила чётко, без лишнего. Я отмотал в начало, включил ещё раз и наконец-то поехал.