Глава 18

Навигатор завёл меня в гаражный массив через такие казалось бы непролазные дебри, что я минуты три стоял на перекрёстке двух грунтовых дорожек и просто смотрел на номера боксов. Двадцать один, двадцать два… сорок девять. Потом снова двадцать три. Логика нумерации, очевидно, всё же была — просто не для меня.

Кресло стояло у самых ворот. Светлое, аккуратное, спинка веером, подлокотники с очень гладкой и красивой обточкой по краю, на сиденье небольшая подушка, обтянутая льном в мелкую серую клетку. Живьём выглядело даже лучше, чем на фото. Игорь вышел из бокса — лет сорока пяти, в простой тёмной толстовке, руки держал чуть впереди себя, с небольшими порезами от лозы. Аура желтовато-серая, довольно плотная и абсолютно ровная, без малейшей ряби. Человек на своём месте, давно нашёл его и другого не ищет.

Я сел попробовать. Кресло качнулось мягко, без единого скрипа, дерево под ладонью тёплое, живое. Я несколько секунд просто медленно качался, Игорь стоял рядом и молчал.

— Золотые у тебя руки, Игорь.

— Стараюсь. Хороший подарок будет.

— Сам плетёшь, или помогает кто?

— Сам. Давно уже.

Двенадцать тысяч перевёл ещё вчера, ещё тысячу сверху наличными — заслужил. Он кивнул, засунул купюру в карман, без лишних слов.

А вот дальше началось.

Я взял кресло за подлокотники, поднёс к машине, открыл багажник, прикинул на глаз. Потом ещё раз вдумчиво прикинул. Потом развернул на девяносто градусов и снова прикинул.

Не лезет.

Спинка упиралась в стойку, подлокотники естественно не складывались — ну это же кресло-качалка, оно ни в каком месте складываться вообще не должно. Я стоял посреди гаражного массива, держал кресло в руках и думал: ну ты, Викторов, и стратег — купить то купил, а как везти не подумал.

Игорь стоял, облокотившись на косяк и смотрел улыбаясь.

— На крыше не довезёшь — слетит. Ставь по диагонали, багажник открытый будет. Стяжка резиновая есть?

Стяжки, само собой, не было. Игорь это с лёту понял по лицу, еще раньше, чем я открыл рот, зашёл в бокс и вернулся с двумя чёрными резиновыми стяжками. Следующие минут десять мы двигали кресло так и эдак, примеряли, снова медленно двигали. В конечном итоге встало по диагонали, спинкой вверх, полозьями на старую тряпку, которую Игорь аккуратно подложил под кресло. Багажник закрылся примерно до половины — сантиметров пятьдесят кресла торчало наружу, как немой памятник чьей-то не продуманной логистике. Стяжки привязали через подлокотники кресла накрест.

— Больше шестидесяти не разгоняйся, — посоветовал Игорь. — И тормози плавно.

На трассе я так и держал шестьдесят — по правому ряду, медленно, как дедулька с прицепом, который едет на дачу.

На первой же заправке съехал, вышел, обошёл машину, подёргал стяжки. Держит. Подёргал ещё раз. Поехал дальше.

В салоне стояли три горшка с гортензиями, обложенные курткой. Бабушка оценит. И кресло, и саженцы. Доехал без потерь.

К Дубкам я подъехал без четверти одиннадцать, и сруб открылся из-за поворота сразу, как всегда — зелёная крыша, дым из трубы прямой и белый на фоне серого мартовского неба, берёза у калитки ещё голая, с набухшими почками. Снег под деревьями уже почти сошёл, земля тёмная, мокрая, с остатками прошлогодней травы. Я заглушил мотор у забора, вышел.

Маркиз сидел на заборном столбике. Рыжий, круглый, как каравай, хвост свисает вниз. На «Киа» посмотрел так, что я почти слышал мысленный монолог: приехали тут без предупреждения, мешают спать, понаехали. Потом посмотрел на кресло, торчащее из открытого багажника, и выражение его морды сделалось ещё более оскорблённым, как у пенсионера, которому вручили квитанцию с неправильной суммой.

— Ну здорово, Маркиз.

Никакой реакции. Только хвост чуть повёл. Понял.

Дверь в сени скрипнула, и бабушка вышла на крыльцо. Телогрейка поверх вязаной кофты, платок крест-накрест, в правой руке ухват — она, видимо, возилась у печки и вышла, не отложив. Увидела «Киа», увидела меня, потом взгляд упал на кресло с двумя стяжками, торчащее из багажника под углом сорок пять градусов, и она остановилась на верхней ступеньке. Просто замерла. Смотрела.

— Максимушка, — произнесла она. Я дёрнулся, но она тут же поправила себя: — Ой, Геночка. Это ж что ты привёз-то.

Вот тут в груди стукнуло коротко и не туда. «Максимушка». Она тут же поправилась, как будто оговорилась. Только это не была оговорка, и мы оба понимали, что не оговорка, просто оба решили не трогать это сейчас. Я поставил этому мысленную заметку и непроизвольно сглотнул.

— Привёз, бабуль. Сейчас занесу.

Стяжки я развязывал минуты три — Игорь, конечно, постарался, затянул так, что в армии позавидовали бы. Пальцы успели замёрзнуть. Кресло вытащил, прижал к груди, протащил через калитку боком, потом через сени, потом спиной открыл дверь в горницу. Поставил к окну. Покачал рукой — стоит ровно, полозья легли на дощатый пол хорошо. Ни единого скрипа.

— Вот. Готово, принимайте подарок.

Бабушка с горящими глазами подошла. Потрогала подлокотник, потом спинку. Провела ладонью по лозовому плетению медленно. Потом опустилась в кресло.

Качнулась. Посидела. Качнулась ещё раз, плавно. Закрыла глаза.

И молчала так несколько секунд. А потом буквально взорвалась в восторге какое же оно хорошее и удобное, и что зачем же я тратился, и как же ей будет хорошо в нем вязать вечерами.

Я стоял у окна, смотрел на неё, слушал, а сам думал о том, что миллиардер Макс Викторов когда-то покупал мебель в ателье на Тверской, у человека, который ездил за материалом лично в Австрию и обратно, и сидел в офисных креслах за бешенные деньги, и никогда — ни разу — не видел вот этого. Как человек закрывает глаза и просто качается, и на лице у него то, для чего не бывает подходящего слова.

— Бабуль, я там в багажнике ещё кое-что привёз.

— Чего ещё удумал-то⁈. На качалку эту поди потратился, а он ещё чего-то привёз.

— Кусты. Гортензия. Три штуки. Высадим, как заморозки закончатся.

Бабушка медленно встала с кресла. Подошла к окну, встала рядом, посмотрела во двор. Горшки в салоне было видно плохо, но видно. Она молчала. Долго молчала — секунд, наверное, сорок, если не больше. Маркиз на улице спрыгнул с забора куда-то за угол.

— Это ты помнишь, что ли, — уронила она наконец.

Не вопрос. Констатация. Голос у неё дрогнул на «помнишь» ровно на одну ноту, и она это знала, и я знал, что она знала.

Я моргнул. И тут же выдал — потому что надо же что-то говорить:

— Так Макс как-то рассказывал. Как в детстве с вами их сажал.

Бабушка посмотрела на меня. Просто посмотрела, долго, с тем особенным выражением, когда человек внутри что-то прикидывает, но решает пока оставить при себе.

— Ну-ну, — уронила она и отвернулась к печке. Открыла дверцу, поправила полено, закрыла. Железо щёлкнуло. Всё.

Тема закрыта. Но не до конца, и мы оба это понимаем — как понимают люди, которые живут одной памятью на двоих, просто один из них об этом не знает.

За обедом я ел щи и думал, что бываю дураком. Причём систематически и с выдумкой. Щи были с капустой и немного прокисшие, как и положено, из чугунка, который стоял на печке с самого утра, от него шёл такой запах, что желудок Гены забыл про всю свою диету №5 и вообще про любые принципы. Тёмный хлеб, малосольный огурец из погреба — хрустит так, что Маркиз, который уже был на печке покосился в нашу сторону. Чай с малиной из той самой Людиной банки.

— Ешь-ешь, не смотри по сторонам, — сказала бабушка. — Худой вон какой стал.

— Так хожу, вот и худой.

— Ходит он. Ходит и ходит, а поесть некогда.

Поспорить было нечего.

После обеда бабушка качалась в кресле, Маркиз запрыгнул на колени сразу же как она села, — потоптался, лёг, завёл своё мурчание. Громкое, механическое, как небольшой дизельный трактор «Беларус» на холостых. Я устроился на табуретке у стола и пил чай.

— Геночка, ты больше не трать. Я и так живу как королева.

— Бабуль, я ж от души.

— Знаю, что от души. Поэтому и говорю — хватит. Сени вон протекают немного с угла, крышу бы надо поправить.

— Сделаю, не переживай, помню.

Она помолчала немного, гладила Маркиза вдоль хребта. Тот не реагировал — ему было хорошо, и весь остальной мир его по-прежнему не касался.

Гортензии я занёс в сени. Потставил все три горшка вдоль стены, подальше от сквозняка. Бабушка пришла следом, медленно, не торопясь, и довольно долго стояла, смотрела на них — сначала на «Анабель», потом на «Ванилла Фрейз», потом на третью, с очень длинным и сложным названием. Наклонилась, медленно поправила один горшок чуть в сторону.

— Вот так лучше, подальше от двери. А то от порога тянет, они вообще не любят сквозняки.

— Да, так правильно.

Она выпрямилась и ещё немного постояла. Ладонь легла на горшок сверху — просто так, не трогала, лишь придержала её там.

— Мы сажали когда-то, — уронила она тихо. — Максимка ещё маленький совсем был, называл их деревьями. Топтался тогда рядом, мешал больше, чем помогал.

— И что, выросли?

— Хорошие кусты выросли. Жалко, потом сгнили постепенно, я не уследила.

Я не ответил ничего. Просто стоял и смотрел, как она стоит над тремя горшками в тесных, плохо освещенных сенях, где с потолочной балки свисает небольшая связка сушёного укропа и всё пахнет старым деревом. В груди было тихо и в то же время очень неуютно, как бывает, когда тебе что-то говорят полностью про тебя, а ты не можешь сказать «это я».

— Ну вот и хорошо, что привёз, — добавила она, не оборачиваясь. — Посадим, вырастут.

На часах было без четверти двенадцать. Я засмеялся про себя, незаметно — день начался в пять тридцать восемь утра, была Тула, был питомник с Ниной Петровной и её лекцией про кислотность почвы, был гаражный массив с Игорем и стяжками, потом время за рулём и сейчас без четверти полдень, а у меня ощущение, что три часа ночи как минимум.

— Бабуль, мне ещё сегодня надо в Москву. Дела. — Я встал, потянулся. — Постараюсь скоро заехать, крышу перекрыть же надо.

— Ладно. Езжай. Спасибо за подарки. — Она поднялась, вышла на крыльцо вместе со мной. — Только аккуратно, дорога утром скользкая была.

— Буду.

Я наклонился, поцеловал её в висок. Она была маленькая, тёплая, от неё пахло печным теплом и чаем с малиной. Перекрестила меня в спину молча, пока я шёл к машине, — я почувствовал это спиной как-то, хотя и не видел.

Я поехал. В зеркале заднего вида крыльцо с бабушкой в телогрейке уменьшалось, потом скрылось за поворотом.

Вот и всё восьмое марта. Кресло стоит у окна. Три горшка в сенях. Щи на обед. До Москвы ещё ехать и ехать.

Розовый пуховик мелькнул в зеркале заднего вида ровно на том повороте, где дорога плавно уходит за берёзы у выезда из Дубков. Я даже не сразу сообразил — потом дошло: Люда. Идёт по обочине, в одной руке банка какая-то, на вид литровая, несёт очень аккуратно, как жертвенный сосуд. В сторону бабушкиного дома, явно по мою душу.

Я не затормозил.

Пригнулся чуть к рулю, как будто это вообще что-то меняло для человека с банкой на обочине — она же не снайпер, она меня по машине идентифицирует. Ну вот что за рефлекс такой сработал дурацкий, в самом-то деле. Тридцать семь лет. Бывший миллиардер, если верить факту собственной биографии. Прятался от военкомата в одиннадцатом классе за трансформаторной будкой — это понятно, это юность, там нервная система ещё не сформирована как следует. Но сейчас — от женщины с банкой. В розовом пуховике. На деревенской грунтовке.

Хмыкнул. Вслух, в салон пустой машины.

Ну и ладно. Едем дальше.

Телефон лежал на пассажирском сиденье, минуты не прошло, как он завибрировал. Я посмотрел краем глаза: «А ты уже уехал? Я малинки несла».

Три секунды я на это смотрел. Потом набрал — быстро, не думая: «Срочная работа, вызвали». Без смайлика, без точки, без ничего. Отправил. Положил экраном вниз.

Ещё через минуту завибрировало снова. Я взял.

«(((»

Три скобки. Значит, три степени обиды, или три разных вида печали, или мало ли что она вложила в эти знаки. Что интересно, мне от этих трёх скобок стало немного совестно — даже иррационально, потому что у меня не было ни единого намерения, ни обязательства, ни даже беседы, из которой Люда могла бы вывести что-то определённое, кроме того, что я существую и иногда приезжаю к бабушке. Но всё равно немного совестно — так, совсем небольшое, тёмное чувство где-то в области груди.

Я выдохнул. Положил телефон в подстаканник. Поехал дальше.

По М2 фур уже было меньше. Подарок из открытого багажника остался у бабушки и сейчас «Киа» просто ехала себе, ровно, без боковых нагрузок и без стяжек, затянутых так, что я потерял на них добрых десять минут, чтоб развязать. Включил радио. Там что-то не очень внятное, какое-то попурри из нулевых, диджей с голосом будущего работника колл-центра, но сейчас вполне подошло. Фон, просто фон, чтоб голова не гудела от тишины.

* * *

Домой я приехал в начале второго. Двор встретил как всегда: три «Лады» под окнами, четвёртая припаркована так, что выехать на ней в случае конца света будет крайне затруднительно — только боком и молясь. Третий этаж, знакомый запах в коридоре, шум воды у соседей сверху, которые, по всей видимости, решили на восьмое марта устроить генеральную уборку, за стеной слышно телевизор — какой-то праздничный концерт.

Зашёл, быстро снял куртку. В квартире было слегка прохладно, утром, перед отъездом забыл закрыть окно. Бросил ключи на полочку, прошёл в ванную.

Душ занял минуты четыре, не больше, я даже не думал там ни о чём — просто вода, горячая, потом чуть холоднее, всё. Голова полностью пустая, и это хорошо, потому что когда голова пустая — значит, утро было насыщенное.

Достал из шкафа купленные вчера брюки, рубашку белую. Оделся.

Подошёл к зеркалу в прихожей.

Ну.

Честно говоря, я даже не сразу сообразил, что именно привлекло мое внимание. Просто встал и смотрел. Человек в белой рубашке смотрел обратно, и это был, конечно, я — вон и нос с горбинкой, и серо-голубые глаза, всё на месте. Но скулы выступили как-то, синева под глазами ушла, которая в первый месяц была такая, что я в зеркало лишний раз не смотрел из соображений эстетики. Плечи квадратнее, живота — ну, живота нет, в общем. Пробежки, гречка, диета поневоле благоприятно сказались на внешнем виде Гены Петрова.

Часы на запястье — те самые, простые пластиковые, с тёмным чёрным ремешком. Подтянул, застегнул.

Телефон на тумбочке тихо завибрировал уведомлением. Я посмотрел.

Лера: «Обед почти готов».

Я посмотрел на часы. Потом открыл навигатор, ткнул адрес её загородного дома. Час, при условии, что М2 не встанет. Лера ждала к трём. Сейчас время — чуть за два.

Впритык.

Я накинул куртку, подхватил ключи и выбежал во двор.

Виталик, твою-то мать!