Глава 19

Крузак стоял с включённой аварийкой прямо сзади моей «Киа». Чёрный, пыльный, с характерной вмятиной на заднем бампере — Виталик когда-то цеплял столбик на парковке у «Магнита» и до сих пор не выправил. Аварийка тикала так размеренно, что я секунд пять стоял и просто смотрел, как она моргает. Будто это меня успокоит.

Не успокоило.

Часы — четырнадцать ноль семь. До Леры — час по навигатору, если М2 пустая. А М2 уже ближе к обеду точно будет забита — все, у кого есть машина и тёща, едут к тёще. Значит, час десять и уже опаздываю. Значит, надо ехать прямо сейчас.

А я стою.

Водительская дверь у Крузака закрыта, за рулём пусто. Я обошёл со стороны двора, заглянул — на пассажирском сидела девчонка. Лет шестнадцать. Длинные тёмные волосы, чёлка набок, в ушах большие наушники-«чашки», на коленях телефон. Дашка. Точно Дашка — я её на фотках видел, когда Виталя на телефоне показывал.

Я постучал костяшкой в стекло. Она вздрогнула, стянула один наушник.

— Привет, Даша. Папа надолго?

— Не. Сказал — на пять минут. — Голос тихий, чуть хрипловатый, как у всех подростков, которые много молчат. — Только уже минут десять как нету.

— А вы откуда меня знаете?

— А мы и не знакомы. Я Гена, с третьего этажа. Папа твой про тебя рассказывал.

Она склонила голову чуть набок, изучая меня через стекло. Интерфейс включился тихо — светло-голубое, ровное, почти никакого давления. Тоска где-то внутри, но слабая, фоновая — яблочная кожура на языке, вот и всё. Чистая. К шестнадцати некоторые уже тащат вязкий бурый осадок — эта не тащила.

— Слушай, — я кивнул на руль, — я очень тороплюсь. Можно я твою машину чуть вперёд откачу, чтоб моя выехала? Папе скажешь, я просил.

Она пожала плечом — мол, делай что хочешь, мне-то что.

Я открыл водительскую, сел. У Виталика в салоне пахло одеколоном и старой кожей, а ещё почему-то жвачкой «Орбит» — наверное, для Дашки держит. Ключ торчал в замке, мотор молотил на холостых.

Я снял с ручника, прокатил Крузак ровно на три метра вперёд, поставил, дёрнул ручник обратно. Аварийку оставил — Виталик сам разберётся.

Уже собирался открывать дверь, когда Дашка вдруг повернулась ко мне всем корпусом.

— А вы Геннадий, да?

— Он самый.

— Спасибо вам.

Тихо сказала она, смотря в пол. Голубой ореол вокруг неё дрогнул, по краю плеснуло золотистым — как чайная заварка на солнце. Хорошая благодарность, плотная, с горчинкой. Взрослая — то, что говорить вслух не надо, она уже сама понимала.

— За что? — спросил я. Хотя уже понял.

— Ну… — Она крутила шнурок наушников между пальцами. — Это же вы папе сказали? Как со мной… ну, общаться.

Я выдохнул. Виталик, конечно, балбес — рассказал. Или, может, и не рассказал, а она сама догадалась. Дети, особенно девочки в её возрасте, считывают взрослых лучше, чем те взрослых считывают.

— Даш. — Я повернулся к ней нормально, чтоб видеть лицо. — Слушай. Я там ничего такого не сказал. Я просто напомнил.

— Что напомнили?

— Что он тебя любит. Это, в общем, и всё.

Она смотрела в свои руки. Шнурок крутила, крутила. Потом тихо:

— Он раньше так не разговаривал.

— Ну вот теперь разговаривает.

— Угу.

Помолчали. Надо ехать — Лера ждет, весь утренний график летит. Только вот встать и уйти прямо сейчас было нельзя. Остался сидеть.

— Даш. — Она унюхает пафос за километр, поэтому без него. — Папа у тебя грубоват, это да, и дурак бывает, я в курсе, сам сосед. Но он тебя реально любит, просто разговаривать про это не умеет. Вот и учится. Небыстро это всё.

— Угу.

— Ты тоже не сразу контакт с ним найдешь. Это нормально.

Она кивнула. Один раз, коротко, глядя в колени. Потом добавила, уже совсем тихо:

— Я ему открытку нарисовала. На двадцать треть. Дура, наверное, в шестнадцать лет открытки рисовать.

— Не дура. — Я хмыкнул. — Он её до старости в бардачке таскать теперь будет, поверь.

Уголок губ у неё дёрнулся. Почти улыбка.

— Ладно. — Я толкнул дверь. — Папе передай, что Крузак я подвинул. И что я ему пива должен — за то, что без спроса покатался.

— Передам.

Я выбрался, аккуратно прикрыл дверь — не хлопнул, прикрыл. Дашка снова надела наушники, отвернулась к окну.

Сел, завёл. Четырнадцать четырнадцать. Семь минут на всё, опаздываю еще больше.

Выехал со двора, повернул на Ворошилова. По М2 — спокойно, в правом ряду, скоростной режим не нарушать, менты на восьмое марта работают с особым удовольствием.

Поехали.

По дороге еще заскочил в цветочный, купил красивый букет цветов.

К дому Валерии я подъехал в четырнадцать пятьдесят девять. Навигатор на дисплее показывал ровно это время, я специально бросил взгляд на светящиеся цифры. Ворота поползли в сторону мгновенно, стоило мне притормозить у массивного кирпичного столба. Камеры зафиксировали номер, охранник нажал кнопку, автоматика отработала свой хлеб без задержек.

Лера стояла на крыльце. На ней было серое красивое платье.

Интерфейс накатил упругой волной прямо через лобовое стекло, легко пробивая дистанцию. Янтарь. Чистый плотный янтарь с едва заметной золотистой искрой по самому краю ореола. Цвет переливался ровно, без скачков. Словно свежий густой мёд в огромной стеклянной банке, когда его только достали с пасеки. На языке тут же осел насыщенный вкус легкой тягучей карамели. Ни малейшего следа фальши, полное отсутствие серой тревоги или зудящего бурого раздражения. Чистая радость. Радость предназначалась мне.

Я заглушил мотор. Вытащил ключ из замка зажигания, толкнул тяжелую дверь арендованной машины. Достал цветы и вышел на брусчатку двора. Она сделал шаг ко мне, я подарил ей букет, обнял, легонько поцеловал в щеку.

— Гена. Ну ты сегодня прям.

Она окинула меня долгим взглядом с ног до головы. Задержалась на свежей белой рубашке, новых темных брюках. Янтарь в её ауре ощутимо потеплел, набрав густоту. Золотистая искра мигнула у виска. Вкус карамели во рту стал отчетливее, заполняя рецепторы.

Я чувствовал себя первокурсником на первом свидании. Но вполне довольный собственной жизнью.

Внутри просторного холла пахло печеным мясом, терпким розмарином, чем-то сладким. Наемный повар — незаметный мужик лет пятидесяти в белоснежном фартуке — поставил на деревянный стол две глубокие керамические тарелки. Коротко кивнул Лере. Быстро собрал свои ножи в черный кожаный чехол, застегнул молнию, молча исчез из дома. Мы остались вдвоем в большой гостиной.

На обед был суп-крем из тыквы, щедро посыпанный очищенными семечками. Потом запеченная курицас зелеными веточками тимьяна. Рядом с серебряными приборами стоял высокий бокал белого вина для Леры. Мне налили домашний клюквенный морс в массивный граненый стакан.

Контраст с моим утром был сумасшедший. Несколько часов назад я ел щи из чугунка у бабушки. Слушал монотонный храп толстого кота Маркиза, смотрел на старую потрескавшуюся печку. Сейчас сидел за дизайнерским столом, держал тяжелую вилку, зачерпывал ложкой тыквенное пюре. Мозг слегка коротило от таких радикальных перепадов реальности.

— Ты где до обеда был-то? — Лера произнесла это в тарелку, не поднимая глаз, и я понял, что вопрос — пристрелочный.

— У бабушки. С тремя кустами гортензии. И с мужиком Игорем, который плетёт кресла-качалки в гаражном массиве под Тулой.

Она секунду смотрела на меня, а потом засмеялась.

— А далеко бабушка от Тулы живет?

— Километров двадцать.

— И как ты кресло-качалку то довез на седане?

— Это длинная и печальная история, — я улыбнулся. — Но с хорошим концом.

— Бабушка оценила?

— Не то слово. Сказала, что только в нем теперь будет вечерами вязать.

— Так куда мы едем? — спросила Лера, аккуратно отделяя кусочек курицы.

— В пол пятого выезжаем. Возьми с собой что-нибудь тёплое сверху. Выйдем на пять минут, потом снова в тепло.

— Гена, на концерт какой-то, что ли?

— Не угадаешь.

— Я уже угадала. — Она откинулась на высокую спинку стула, скрестила руки на груди, изображая комичную строгость. — Ну не порть мне сюрприз, не подтверждай ничего. Пусть интрига живет своей жизнью.

Ровно в шестнадцать тридцать мы вышли из дома, сели в машину.

Курс лежал на Москву, по трассе М2 строго на север. Дорога пока оставалась относительно свободной. Вечерний час пик собирался накрыть нас чуть позже. В салоне негромко играл джаз. Майлз Дэвис, знаменитая композиция «So What». Труба выводила долгий неспешный рисунок, контрабас задавал ровный четкий пульс. Я не стал переключать радио на новостной канал, оставил джаз приятным фоном.

Замкнутое пространство салона сработало как мощный резонатор. Интерфейс наполнил машину ее сильными эмоциями, не давая им рассеяться в холодном воздухе. Янтарь стал глубоким. Поразительно плотным, почти осязаемым. К нему добавилась тонкая голубая нота. Светлая лазурь. Тихое, невероятно уверенное предвкушение хорошего вечера. Я крутил кожаную баранку, мы слушали Майлза Дэвиса и я осознавал очень простую вещь. Жизнь иногда выруливает на очень странные, абсолютно правильные рельсы.

На подъезде к МКАДу мы предсказуемо уперлись в сплошную красную зону. Поток плотно встал. Тормозные огни сотен автомобилей впереди слились в одну бесконечную яркую гирлянду.

— Стоим, — констатировал я вслух, плавно сбрасывая скорость до пешеходной.

Я включил правый поворотник. Пропустил тяжелую фуру дальнобойщика, ушел правее. Свернул на Каширское шоссе, решив обойти основной затор через город. Навигатор быстро пересчитал маршрут, добавил десять неприятных минут к общему времени в пути.

Лера смотрела на проплывающие мимо бетонные заборы, серые эстакады, рекламные щиты, первые желтые фонари, которые только начали загораться над забитой трассой. Она не торопила меня, не вздыхала тяжело. Ей было комфортно просто ехать со мной в этой машине. Это теплое спокойствие передалось мне напрямую.

В центральную часть Москвы въехали уже в плотных весенних сумерках. Огромный город зажег яркую рекламу, неоновые вывески ресторанов, архитектурную подсветку высоких зданий. Мы медленно пробирались через центр. Аккуратно лавировали между наглыми таксистами, суетливыми курьерами на желтых мопедах, черными седанами чиновников. В восемнадцать тридцать я повернул руль, выезжая на Малую Дмитровку.

Парковочных мест ожидаемо не было. Я медленно проехал квартал вверх по односторонней улице. Нашел узкий свободный карман между черным тонированным «Гелендвагеном» и пыльной старой «Ауди». Аккуратно втиснул туда габаритную «Киа». Выровнял передние колеса, крепко затянул ручной тормоз. Заглушил двигатель.

— Приехали.

Мы вышли на узкий тротуар. Вечерний московский воздух оказался сырым, довольно колючим, с явной примесью тяжелого бензинового выхлопа. Лера запахнула дорогое пальто плотнее, поправила высокий стильный воротник.

— Где это мы. — Она внимательно огляделась по сторонам. Изучала лепнину исторических фасадов, ярко светящиеся витрины ближайших кафе.

Я ничего не ответил. Подошел вплотную, молча взял ее за руку. Ладонь у нее оказалась теплой. Моя внутренняя холодная серебристая решимость тихо смешалась с её плотной пульсирующей янтарной радостью. Я слегка сжал её пальцы. Она ответила тем же коротким уверенным пожатием. Мы пошли по гладкой брусчатке вверх по вечерней шумной улице, оставляя запертую машину далеко позади.

Малая Дмитровка встретила нас сырым мартовским ветром. Мы шли по тротуару, огибая редкие лужи. Под ботинками похрустывали нерастаявшие куски снега и остатки дорожного реагента. Я вёл Леру к знаменитому зданию с колоннами, стараясь не слишком заметно проверять время на своих дешевых пластиковых часах. Моросил мелкий противный дождь, ветер забирался под воротник куртки. Обычная московская погода. Люди вокруг спешили по своим делам, кутались в шарфы, ныряли в двери кафе, перепрыгивали через грязь на обочинах. Я краем глаза ловил вспышки их эмоций — усталость рабочего дня, раздражение от сырости, предвкушение праздничного ужина, глухую тревогу за оставленных дома детей. Мелкие бытовые всплески, ничего критичного. Я аккуратно гасил эти сигналы, концентрируясь на ровном янтарном свечении, которое исходило от идущей рядом женщины.

У афиши «Ленкома» Лера остановилась. Просто встала как вкопанная посреди дороги. На стенде под толстым стеклом висел большой плакат «Юнона и Авось», рядом белел бумажный лист — состав актеров на сегодняшний праздничный вечер. Она посмотрела на стекло. Потом медленно перевела взгляд на меня. Снова уставилась на афишу.

И вот тут её аура полыхнула так, что у меня буквально свело челюсть. Густой насыщенный янтарь мгновенно залил всё пространство между нами, прошил мой интерфейс насквозь. На языке моментально осело целое ведро тягучей карамели Серпуховского кондитерского цеха. Следом в кровь ворвались острые пузырьки ледяного шампанского. Я пил такое в прошлой жизни на палубе своей яхты где-то у берегов Сардинии. Блин, я был абсолютно уверен, что больше никогда в этой новой реальности не испытаю подобных физических ощущений.

— Гена. Это шутка?

Её голос прозвучал тихо, почти сипло. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Лер, это два билета, — подмигнул я. — Партер. Десятый ряд, середина.

Она шагнула ближе и легонько сжала мою руку чуть выше запястья. Она промолчала. Никаких дежурных ахов, никаких расспросов про поиск мест на культовый спектакль в женский день. Янтарь вокруг неё пульсировал искренним детским восторгом. Ну вот и всё, Викторов. Ты когда-то покупал женщинам спортивные машины, переписывал на них элитные квартиры, оплачивал безумные счета в ЦУМе, дарил золото и бриллианты, а оказалось, надо было просто вовремя купить он-лайн билеты. Комбинатор хренов.

Мы стояли перед входом в театр, и я ловил себя на дурацкой мысли, что этот распечатанный кусок бумаги с двумя штрихкодами сейчас значит для неё больше, чем любые акции или ключи от пентхаусов. Это было так просто и одновременно так сложно для моего прежнего мозга. В прошлой жизни я всегда покупал чужие эмоции оптом. Оплатил счёт, получил предсказуемый результат. А здесь было все от души. Всё ради того, чтобы вот так сейчас стоять вместе с женщиной, которая мне не безразлична на мокром асфальте и чувствовать отчетливый вкус дорогого шампанского на языке от её эмоций.

Мы зашли внутрь. Театральный зал всегда казался мне суровым испытанием, а сегодня он обещал стать полноценной катастрофой. Любое массовое скопление людей моментально превращается для моего интерфейса в изощренную пыточную камеру. Семьсот эмоциональных фонов разной плотности стянуты в одно тесное пространство. Тут висит грязно-бурое раздражение мужика, притащенного женой окультуриваться вместо телевизора. Там сверкает лимонная рябь откровенной лжи от парочки у гардероба. Чуть дальше клубится вязкий гудрон чьей-то застарелой тоски. Сверху на всё это давит серая пыль уныния старой билетерши. Эмоции варятся в едином котле, давят на виски, лезут в глотку запахами влажной шерсти, старой пудры, дешёвого коньяка из буфета, пота и приторного цветочного парфюма.

Я начал закрываться еще на подходе к нашим местам. Я поставил внутренний «зонтик». Выстроил перед мысленным взором глухую кирпичную стену. Набросил сверху виртуальную сетку, если можно так описать. Перешел на короткое поверхностное дыхание. Защита сработала процентов на семьдесят. Остальные тридцать всё же просочились сквозь ментальные фильтры, ударили по нервным окончаниям, осели в затылке тупой пульсирующей мигренью. Ну и ладно. Перетерплю. Я знал расценки на такие выходы в свет. За всё надо платить.

Мы заняли свои кресла. Десятый ряд оказался весьма удачным выбором — достаточно близко для обзора и достаточно далеко, чтобы не ловить прямые эмоции со сцены в полном объеме. Свет под потолком медленно погас. Зал выдохнул единым организмом, зашуршал программками, кто-то кашлянул пару раз и затих.

Лера сразу нашла мою ладонь в темноте. Её пальцы были прохладными, чуть подрагивающими от внутреннего напряжения. Она так и не отпустила мою руку за весь первый акт.

На сцене разворачивалось действие, играла живая музыка, менялись декоративные элементы. Я больше наблюдал за Лерой, чем за графом Резановым. Когда под сводами зала зазвучали первые надрывные аккорды «Я тебя никогда не забуду», её аура пошла тёплыми жёлтыми волнами. Абсолютно ровный свет. Без единой примеси холодного расчёта, без въедливого страха. Чистая человеческая эмоция.

На пронзительной строчке «Ты меня на рассвете разбудишь» я осторожно посмотрел в её сторону. По щеке Леры катилась блестящая капля. Она её не вытирала. Обе руки были заняты: левая намертво вцепилась в мою мозолистую ладонь, правую она плотно прижала к собственным губам, словно сдерживая рвущийся наружу звук.

* * *

В антракте мы вышли в просторное светлое фойе. Лера продолжала крепко держать меня за руку. Мы медленно ходили по кругу среди нарядной публики. Мужчины в строгих костюмах, женщины в вечерних платьях. Мигрень сверлила затылок монотонным стальным сверлом, интерфейс то и дело подкидывал в мозг ошметки чужих дурацких эмоций, фоновая тоска случайного зрителя отдавала горькой полынью на губах, но янтарный свет рядом работал как качественный анальгетик. Я смотрел на её профиль, на расслабленную линию плеч, и в этот момент понимал, что весь этот ментальный шум стоит потерпеть.

Второй акт дался значительно сложнее. Эмоциональный накал на сцене рос по экспоненте. Граф Резанов терял свою любовь, Кончита ждала его на берегу океана. Зал вибрировал от сопереживания, фоновый гул в моей голове набирал опасные обороты. Сотни людей одновременно испытывали боль потери, глухое отчаяние. Мой интерфейс захлёбывался от этой лавины. Я чувствовал запах солёной морской воды, вкус металлического пепла на губах. К долгожданному финалу я чувствовал себя высохшей кухонной губкой.

Зрители дружно встали. Овация длилась добрых семь минут. Лера хлопала с такой яростной отдачей, что её ладони наверняка горели огнем. Я хлопал вместе со всеми, механически сводя руки, мечтая только об одном — вырваться поскорее на свежий воздух.

Мы вышли на улицу. Ночная Москва сияла желтыми фонарями, под ботинками блестел мокрый асфальт, по Тверской сплошным сверкающим потоком ползли автомобили. Я шёл на ватных ногах. Проклятый перегруз брал своё по полной программе. Зал высосал из меня весь внутренний ресурс, выжал досуха, подчистую, как и ожидалось. Резкий прохладный ветер немного остудил пылающее лицо, принес запах выхлопных газов и дорожной сырости.

До оставленной на парковке белой «Киа» мы медленно шли пешком. Лера плотно прижалась к моему плечу.

— Ген…

Она замолчала. Повернула голову ко мне

— Спасибо тебе.

— С праздником тебя.

— Спасибо. Это лучший подарок.

Я нажал кнопку на брелоке. Машина приветливо мигнула фарами.

Дорога обратно прошла в ровном спокойном ритме. Лера сидела на пассажирском сидении, убрала телефон в сумку. Она не проверяла рабочие чаты, не отвечала на звонки. Словно весь остальной мир остался там, за стеклянными дверями «Ленкома». Я рулил левой рукой, вёл арендованный седан предельно аккуратно, держал скорость в пределах девяноста километров в час. Радио включать не стал. Не хотелось разрушать этот хрупкий купол, выросший вокруг нас. В салоне висело осязаемое уютное молчание. Оно мягко светилось прозрачным янтарём. На кончике языка разливалась прохладная чистая вода без малейшей примеси горечи или страха.

МКАД проскочили довольно быстро, без вечерних заторов. Загородное шоссе встретило нас тёмными безлюдными обочинами, редкими вспышками встречных фар. Я смотрел на белую разметку, чувствовал тепло Лериной ладони, слушал мерный успокаивающий гул мотора. Пульсирующая боль в затылке понемногу отступала, растворялась в этой правильной дорожной тишине. Гена Петров крутил баранку, Макс Викторов наслаждался моментом. Никаких внутренних противоречий.

К её дому мы подъехали в начале двенадцатого. Знакомые массивные ворота поползли в сторону. Двор встретил нас идеальным порядком, спящими тёмными окнами соседних участков. Я заглушил двигатель. Фары погасли.

Мы зашли внутрь. Остановились в просторной прихожей. Я помог снят ей пальто. Повесил его на крючок. Она поправила волосы перед зеркалом и медленно повернулась ко мне.

— Гена. Не уезжай.

Я посмотрел на неё. И впервые за всё время существования мой встроенный интерфейс выдал не цветную галлюцинацию, не температурный перепад, не вкусовую аномалию, не фантомный запах. Он выдал железобетонный физический факт. Никакого анализа скрытых мотивов, никакой расшифровки чужого подсознания. Просто кристально ясное знание. Она действительно хотела, чтобы я сегодня остался.

Я кивнул.